Пропавшие без вести
Шрифт:
Сколько возгласов досады, сколько злых фраз пришлось выслушать Кумову и Баркову, которым Бюро поручило подготовку побегов и установление очередности! Но все же разумному слову этих опытных кадровых командиров в конце концов подчинялись.
— Географию сдал! — хвалились один другому товарищи.
— Медосмотр прошел, годным признали! — шептали друг другу.
Наконец наступала последняя стадия — выдача крепкого обмундирования и прочной обуви, годной в дальний поход.
В честь праздника Первого мая вышли в поход три группы. Первое мая в фашистской Германии был нерабочий
Весело было смотреть, как комиссия немцев — сам гестаповский гауптман-комендант, оберфельдфебель, «чистая душа» и несколько унтер-офицеров — ходили вдоль всей лагерной проволоки, разыскивая место прореза, в котором для убежавших не было никакой нужды.
В последующие ночи прожекторы совсем не освещали бараков. Они были почти все время направлены на самую проволочную ограду. В эти-то ночи и были убиты те пятеро больных при попытке побега.
Но через несколько дней было опять доложено о побеге трех человек. Снова немцы ходили вдоль проволоки. Несколько пленных набрали в особую команду, чтобы укрепить ограждение. Прожекторы еще бдительнее стали следить за проволокой. Но дня четыре спустя все-таки еще четверо убежали.
Теперь уже Кумову и Баркову не приходилось никого ни в чем убеждать. Если случалось, что кого-нибудь из пленных, втайне готовящего побег, вызывали в один из дальних бараков, а там вдруг встречал его бородатый майор и говорил ему, что его очередь на побег придет лишь через месяц, боец даже не удивлялся, что кто-то установил для него очередь, а понимал это как приказ командира, которому должен подчиниться.
И с какой болью Иван провожал товарищей каждый раз, когда ему приходилось вручать рабочей команде, выходившей через форлагерь к станции, карту и компас! Это значило, что в числе команды сегодня идут один или двое из тех, кто уже не вернется за проволоку, и команда к вечеру возвратится помимо форлагеря через другие ворота, мимо другого поста и только дня через два после этого будет объявлено, что двое или трое бежали…
Бежали… Где бы он был теперь, если бы вышел тогда, почти месяц назад, вместе с Никитой и Генькой? Где бы он был?.. За Одером, может быть даже — за Вислой, где-нибудь в Польше… Да как повезет, а может быть, уже и в Белоруссии…
Из лагеря бежало уже не менее двадцати человек, и только трое из них были пойманы, не успев уйти далеко, и посажены в карцер. Ни карты, ни компаса при них не было найдено, и потому ничего, кроме обычных трех недель карцера, им не грозило…
Но Генька с Никитой не попадутся. Эти уж твердо решились во что бы ни стало дойти до своих. К тому же у них поручение Бюро. А он вот тут должен остаться…
Каждый удачный побег в то же время Ивана, конечно, радовал, он ощущал и свое участие в этом деле, но все-таки всякий раз Пимен Трудников видел печаль в его взгляде и понимал, как тоскует Иван, такой молодой, полный сил и стремления к воле. Трудников старался Ивана утешить.
— А ты, Ванюша, что ни побег, — считай, что это ты сам прорвался из лагеря. Сколько удач — все наши! — говорил ему Пимен.
Барачный
«Чистая душа» и Лешка Безногий прошли по баракам с пачкой газет. Лагерный зондсрфюрер сиял.
— Я к вам, господа, с пода-роч-ком: с новой русской газетой. Вместо «Клича» будете получать «Зарю»! — ликуя, провозглашал он.
Юрка мгновенно примчался в аптеку с целой пачкой «Зари».
— «Чистоган» грозился каким-то подарочком и тонкогубую щель свою до ушей расщерил от радости! Должно быть, что-нибудь очень похабное! — сказал Юрка, передавая Баграмову пачку.
В новой «русской» газете, оказалось, опубликовано действительно что-то вроде фашистского «манифеста» за подписью бывшего советского генерала Власова, который попал в плен на Волховском фронте.
Предатель развязно доказывал советским военнопленным и гражданским людям, угнанным из оккупированных районов в немецкое рабство, что для них единственный путь к жизни заключается в том, чтобы в рядах «русской освободительной армии», на стороне гитлеровской Германии, сражаться против СССР…
— Вот болван! Уж раньше люди не поддавались фашистам, когда Гитлер шел в наступление, а теперь он кого же заманит! — воскликнул Юрка, читая власовское воззвание.
— Конечно, расчет у него на голод. А кого возьмет на испуг. И дрянцо найдется, и дурачков попадет толика, а пожалуй, пойдут и те господа полицаи и коменданты, которые понимают, что пленные все-таки выпустят им кишки! — высказался Баграмов.
В обеденный перерыв в аптеку пришел Муравьев. Он не только успел прочесть власовскую газетку, а устроил уже на крылечке с больными ее обсуждение.
— Каково?! — возмущенно воскликнул Баграмов.
— А что же ты думал? Что в генералах нет дураков и мерзавцев? — невозмутимо сказал Муравьев. — У Гитлера в армии пленных сколько угодно: датчане, норвежцы, голландцы, поляки, и чехи, и немцы Поволжья… Австрийцы и венгры — это, по существу, тоже народы пленные… Но ведь изменники родине — это не армия, с ними много не навоюешь! Гитлер хватается за соломинку, вот в чем главное! А наше дело, конечно, принять все меры, чтобы никто не попался на его удочку.
— У нас-то мы примем меры! А в других лагерях… — по-прежнему волновался Баграмов.
— Почему ты, Баграмов, думаешь, что мы с тобой лучше?! В каждом лагере больше ли, меньше ли, а непременно есть группа надежных ребят, которые эту вербовку сорвут, — возразил Муравьев уверенно. — А главное — этим фашисты признали, что дело их плохо. В Красную Армию пленных немцев наше командование небось звать не станет! Садись-ка пиши скорей новую книжку, а я пока эту «Зарю» распишу.