Птицы небесные. 3-4 части
Шрифт:
Отец Агафадор уже поглядывал на меня нетерпеливо, показывая, что пора закругляться.
— О молитве он так говорил: если все наши действия, когда мы сидим, ходим, едим, спим или говорим, наполнить молитвой, то мы все непременно спасемся милостью Божией. Но для меня, грешного, — это высокая мера, очень высокая. К примеру, подобное изречение Старца: безмолвие — это когда монах един с единым Богом, мне, конечно, исполнить пока не по силам. Но, думаю, все это он не для меня говорил, потому что я не восшел все еще в такую меру…
— А о своем жизненном пути вы спрашивали у отца
— Это для меня тогда был самый главный вопрос: податься в монастырь или просить себе келью на Афоне? Вот старец мне и сказал: «Твой путь- это монастырь. Держись его до конца, никуда не уходи!» Конечно, после стольких лет в монастыре иной раз тянет уйти на келью, но я не ухожу, помню слова батюшки… — Монах внимательно посмотрел на меня. — А как там у вас на Кавказе с молитвой? При отце Софронии тоже приезжал кавказский пустынник. С ним когда-то Силуан о молитвенном делании толковал…
— Если сказать кратко, начинали мы с богослужебного суточного круга по книгам — вечерня, повечерие, полунощница, утреня ночью, потом часы и ночная литургия по воскресеньям. А когда сердце разгорелось к молитве по четкам, то сначала вместо кафизм читали с благословения отца Кирилла, лаврского духовника, по три четки за каждую кафизму, а потом на канонах перешли на Иисусову молитву. Так потихоньку и привилась эта молитвенная практика… — поведал я монаху, который с любопытством слушал мое повествование.
— А Добротолюбие читаете? — вдруг спросил он.
— Конечно, все эти Отцы из Добротолюбия в пустыне для нас — великая опора!
На мои слова отец Лазарь внезапно предложил:
— Хочу вам, отец Симон, подарить старинное Добротолюбие на церковнославянском языке в переводе Паисия Величковского! В этой замечательной книге есть одна интересная глава преподобного Каллиста Ангеликуда. Читаю, чувствую, что очень сильно написано, а о чем — не пойму. Вот если бы кто перевел на русский… — Он протянул мне толстую старинную книгу. Когда я стал ее рассматривать, иеродиакон встревожился.
— Батюшка, с Афона нельзя вывозить старинные книги! Если поймают таможенники, то три года могут дать!
Я в растерянности держал Добротолюбие в руках.
— Но ведь это подарок с Афона, как я его оставлю? — Мой взгляд остановился на монахе Лазаре.
— Как знаете, отцы, как знаете… Я вам книгу подарил, а вы сами смотрите, что с ней делать…
Я решительно упрятал книгу в рюкзак.
— Буду в паломничестве читать, а там увидим, арестуют или нет…
Жарким утром, по предложению энергичного моего проводника и переводчика, мы вышли пешком в Карею, духовный и административный центр Афона, по пути решив зайти на старинную мельницу, где располагался храм святого пророка Илии. Здесь некогда проходил послушание преподобный Силуан. Мы застыли в стасидиях — трепетное чувство близости к святому подвижнику перед иконой Спасителя, где ему явился Господь, орошало благодатью наши сердца. Казалось, что в этом святом месте можно остаться на всю жизнь, забыв обо всем мире.
Но иеродиакон торопил меня двигаться дальше на перевал, чтобы засветло прийти в Карею, где находится чудотворная икона Матери Божией «Достойно есть», а затем
— Вам, батюшка, нужно греческий подрясник купить, рясу и камилавку, а то в этом зимнем подряснике никуда не дойдете, — сострадая моему положению, советовал отец Агафодор.
На предперевальной развилке мы свернули в сторону. Над каштановым лесом возвышалась русская колокольня и выцветший купол старинного храма.
— Старый Руссик, батюшка! Здесь начинался Пантелеймонов монастырь.
Следуя за отцом Агафодором, я вышел к большому двухэтажному, очень ветхому зданию с башней на восточной стороне корпуса. После долгого стука в рассохшуюся дверь нам открыл старенький худенький монах с небольшой клиновидной бородкой — Иона.
— Из самой России, отцы? Надо же… давненько русских тут не видал! Значит, поехал народ на Афон? Хорошо, слава Тебе Господи!
В этой скромной обители вспомнилась история святого Саввы Сербского и его отца, преподобного Симеона Мироточивого. Сын Растко принял постриг монашеский в этом самом Руссике, затем основал на Святой Горе монастырь Хиландар, где к нему присоединился его отец Стефан, сподобившийся великой святости вместе со своим сыном. «Бывают же удивительные судьбы, Боже, которыми Ты спасаешь верных чад Своих! — молился я у иконы Спасителя. — Приведи и нас с моим отцом к спасению Твоему, если есть на это святая воля Твоя».
Помолившись у чудотворной иконы, мы зашли в лавки этого монашеского городка. С помощью моего друга я приобрел необходимую греческую одежду и, переодевшись под тенью оливы в каком-то саду, сразу почувствовал облегчение и наконец-то отдышался.
В Кутлумуше нас застала всенощная праздничная служба — Панигир.
Звон кадил, множество народу, благоухание ладана, сияние лампад и свечей смешались с тихим светом вечерней зари, потухающей в высоких церковных окнах. Служба все продолжалась, пение длилось беспрерывно, стройно и слаженно, затем оно перешло в тягучий монотонный напев, который не мешал, а даже усиливал молитву.
— Это терирем поют — Ангельские гласы, — шепнул иеродиакон.
На литургию на рассвете начали приглашать всех иеромонахов.
Я попытался укрыться за спинами паломников, но ко мне быстро подошел расторопный благочинный, выхватив меня из толпы.
— Иеромонах? — он воткнул в мою грудь указательный палец. Я кивнул головой.
— Идите, идите, батюшка, отказываться нельзя! — подсказал мне переводчик. В алтаре царила суматоха, но греки быстро распознали во мне новичка, помогли облачиться и поставить в шеренгу седобородых священников благочестивого вида. Вместе с игуменом, чей святоподобный лик внушал невольное уважение, возглавлял службу представительный архиерей. Никакого возгласа мне не досталось, хотя отец Агафодор и сунул мне в руку служебник. Причащение, пение, торжественный молебен, поздравления и заключительное переодевание окончательно смешались в моем сознании.