Птицы поют на рассвете
Шрифт:
«Все может быть», — произнес он вслух, и Витька даже озадаченно взглянул на него. Неужели произошло что-то неладное, продолжал он размышлять, и Саша-Берка раньше срока вызвал его на Лань? Во всяком случае, так просто осмотрительный и сдержанный Саша-Берка связного не пошлет.
Саша-Берка не выходил из головы: круглолицый, плотный, курчавоволосый. Он немного моложе Масурова. «Сильный человек, — подумал о нем Масуров. — Настоящий советский человек…» Саша-Берка — так ласково называли его друзья, соединяя имя и фамилию. Когда родителей Саши-Берки — отца-часовщика и мать — наборщицу типографии, скрывавшихся у соседей на чердаке, — эсэсовцы выволокли и повели в гетто, его товарищи хотели напасть на конвоиров. Нет, сказал он, нет. Это преждевременно обнаружит организацию, которая собирала силы для крупной диверсии на железнодорожном узле. Тогда, в самом начале войны, немцы чувствовали
Масуров пошевелил в стремени затекшей ногой.
«В чем же все-таки дело? Связной сказал: срочно…» Масуров перебирал в памяти план операции, пробуя отыскать в нем уязвимые места, но так ни к чему и не пришел. «Придется потерпеть до утра». Утром Саша-Берка доложит обстановку.
Темнота постепенно накрывала всадников.
Уже ночь.
А опушки все нет. Ночью дорога длиннее. Ночью расстояние увеличивается.
В лицо ударил ветер и сквозь зубы хлынул в рот, как холодная вода. Во мраке Масуров и Витька не увидели, что выехали на опушку. Опушка огибала поляну, и они следовали за ее поворотами. Масуров заметил, что звезды, в начале ночи висевшие над головой, переплыли влево и были теперь у черных зубцов дальнего леса.
Утро застало их у лесного озера, темного от вечной тени. Вода в озере мертвая, лежит — не тронется, и даже приди сюда ветер, все равно не вздрогнет, не сморщится, гладкая, как стекло.
— Слушай, Трофим. Так я прибыл.
— Прибыл, Витька. Вот Саши-Берки еще нет. Скоро парень прибудет. Третью получишь лошадь. Прямо колхозный коновод, — пошутил Масуров.
Они спешились.
Здесь Витька с лошадьми, скрытый от всего на свете, оставался, когда приезжал на Лань, и ждал, пока Масуров справится с делом. Витька взял у Масурова повод и повел лошадей к двум рядом стоявшим покривленным дубам. Стволы, выгнутые внизу коленом, образовали коновязь. Масуров медленно пошел Витьке вслед. Потом повернул от дубов. Повернул просто так. В густом лесу не было солнечного света, тени тоже не было. И ветра не было, и не было травы, только плотный, настоянный воздух, только податливый настил рыжих еловых игл, сброшенных в прошлом году, позапрошлом и еще раньше. Когда Масуров ступал по мягкому настилу, у него было ощущение, что по туче идет.
Он вернулся к Витьке. Тот уже сиял торбы с овсом, перекинутые через спины лошадей, подвязал к их мордам.
— Слушай, Трофим. — Витька достал из вещевого мешка хлеб. — Бери вот.
— Хлеб весь ешь, Витька, — повел Масуров рукой. — Весь. И сахар тоже. А я разживусь.
— Слушай, Трофим. Нет. Бери полбуханки. Мало ли что.
— Витька, я сказал — весь. Это приказ. Начальник-то я… — Строгость, как всегда у него в таких случаях, не получилась. Мешала притаенная в губах улыбка, спокойный взгляд.
Витька просительными глазами смотрел на Масурова. Рука его держала хлеб.
— Ну, Витька, отдыхай. Я пойду. — Масуров постоял еще минуты две. — Отдыхай.
Он медленно двигался вдоль топкого болотистого берега озера.
Четыре километра лесом. Масуров шел не спеша. После ночи езды верхом хотелось размять ноги. Незаметно вышел в редняк. Как кусочки солнца падали с высоты
Он остановился. Посмотрел вправо-влево, еще раз посмотрел. Он бывал здесь не раз…
Он увидел переправу через Лань. Переправа разбита. Бомба. Возможно, даже случайная: местность эта болотистая, пустынная, в стороне от военных дорог, и здесь — ни отступать, ни наступать. Вниз по течению этой речки, метрах в трехстах от переправы, бревенчатая хижина перевозчика. Масуров направился к ней.
Просевшие нижние венцы наполовину врылись в землю, деревянная крыша давно покрылась пятнами курчавого зеленого мха, и было похоже, что хижина, как дерево, выросла из земли. У самой хижины, шагах в пяти, врезалась в берег лодка с пустыми уключинами, одно весло лежало у борта, другое стояло в мокром песке торчком, лопастью вверх.
«Весло торчком», — сказал про себя Масуров. Можно идти. Перевозчик, бородатый, закатив рукава, шпаклевал лодку. Он весь ушел в работу и, казалось, даже не видел, как мимо него прошагал Масуров и скрылся в хижине. Перевозчик продолжал копаться у лодки.
Потом ввалился Саша-Берка. Неторопливо снял обмятую кепку, телогрейку повесил на гвоздь, поверх телогрейки Масурова, и остался в пиджаке и серой косоворотке, забранной в черные брюки, заправленные в сапоги с низкими голенищами. Зачерпнул кружкой воды в ведре, стоявшем на табурете у двери, и залпом выпил.
— Фу! — отдышался. Будто враз стало легко.
В окошко было видно, как перевозчик шпаклевал лодку. Одно весло по-прежнему торчало лопастью вверх.
— Что нибудь случилось? — тронул Масуров Сашу-Берку за руку. — Или это вызов на обычную оперативную встречу?
— Случилось. Но все идет как надо. — Саша-Берка коротким жестом успокоил его.
Масуров внимательно смотрел на Сашу-Берку.
Ну, группа нападения и группа, которой открывать вагоны, готовы к действиям, это Масуров уже знает. То, что ловля молодежи продолжалась все время, главным образом в деревнях, Масурову тоже известно. Известно ему и то, что Оля вошла к немцам в доверие, что на пустующей спичечной фабрике двадцать семь комсомольцев ведут подготовку к побегу, и в техникуме — тринадцать, вместе с Олей. Им передали пятнадцать гранат. Сколько смогли. В помещениях техникума и на дворе спичечной фабрики, в шалашах, собрана для отправки в Германию тысяча человек. Даже больше. В последние дни усилилась охрана этих лагерей. В охране только немцы. Городские комсомольцы-подпольщики выследили это.
— Все, кажется, прояснилось, — сказал Саша-Берка, сунув в карманы руки. — Донесения у меня точные. Отправка завтра. Конечно, возможна и отмена. Но пока ясно — завтра. Как видишь, есть основание для нашей внеочередной встречи.
— Данные, что отправка завтра? — Масуров поскреб указательным пальцем кончик носа.
Ну, их достаточно. Во-первых, управление гебитскомиссариата, ведающее мобилизацией рабочей силы для рейха, послало начальнику станции заявку на состав, сообщили комсомольцы, связанные с гебитскомиссариатом. Начальник станции приказал начать формирование состава из тридцати семи вагонов-теплушек, во-вторых, подпольщик, работающий на станции диспетчером, передал это своему товарищу, слесарю депо, тоже подпольщику, а тот по ниточке дальше. Он же, слесарь депо, выяснил, кто из машинистов готовится в путь. Машинист — свой человек и согласился участвовать в деле. Не сразу так получилось, но согласился. Человек — свой. С ним все обговорено. Условились: он даст сигнал о выходе с последней станции, с узловой — два протяжных гудка и один короткий. А через два-три километра еще — два коротких и один протяжный.
— Мы ж услышим с такого расстояния, — уверенно сказал Саша-Берка. — Место менять не будем?
Масуров развел руками: зачем менять? Место нападения выбрали не за городом, как предполагали вначале, а значительно дальше, на одиннадцатом километре западнее другой станции, узловой. Сразу за городом — не годится. «Нам могут показать нос, — сказал Масуров, когда в последний раз обсуждали план операции. — Можно ли быть уверенным, что состав пойдет прямым ходом на запад? А если сделают так: двинутся на восток для отвода глаз, а там поднимутся по северной ветке и уж оттуда повернут в западном направлении? А мы будем сидеть под городом и ждать… На узловую же они во всех случаях должны выйти — и если из города тронутся этой, южной дорогой, и если отправятся на восток и с севера пойдут на запад. Возьмем вот этот лес, — показал на карте. — Одиннадцатый километр. После узловой. Вот если б машинист оказался своим, можно было бы условиться о сигнале. Мы бы и знали, что поезд идет наш…»