Салтыков. Семи царей слуга
Шрифт:
— Так все-таки исполнишь, что попрошу? — не отставал Орлов.
— Только не на войну. Договорились?
— Договорились, — согласился Орлов и, помедлив, сказал: — Отпусти в Москву.
— Ты с ума сошел, Гриша, там же чума.
— Вот на борьбу с ней и пусти меня. Пойми, надо ж мне где-то отличиться. Чума, бунт. И потом, я же недолго там буду, пару недель от силы. Усмирю, налажу жизнь.
— Но это ж опасно, Гриша.
— Вот и хорошо, что опасно. Должен я на чем-то проверить себя. Отпустишь, Катя?
Долго вздыхала Екатерина, никак не хотела давать согласия. Но Григорий не отставал:
— Что
— Там Салтыков зашился, Гриша.
— Салтыков зашился, а я разошью. Он уже старый, ему на покой пора.
— Да. Поглупел старик. Если б не отъехал в деревню, может быть, и бунта никакого не случилось, и Амвросий был бы жив.
— Так как? Пустишь? — не отставал Орлов.
— Давай спать, Гриша, как говорит русская пословица: утро вечера умнее.
— Мудренее, Катя, мудренее.
— Мудренее, — с удовольствием поправилась Екатерина и, чмокнув Орлова в ухо, прошептала: — Давай спать, золотце.
На следующий день в Совете предложение императрицы послать в Москву для наведения порядка графа Орлова было принято без возражений, и она лично продиктовала указ:
«Видя прежалостное состояние нашего города Москвы и что великое число народа мрет от прилипчивой болезни… избрали мы, по нашей к нему отменной доверенности и по довольно известной ему ревности, усердию и верности к нам и отечеству, нашего генерал-фельдцехмейстера и генерал-адъютанта графа Григория Орлова, дав ему полную мочь поступать во всем так, как общее благо требовать будет… В чем во всем повелеваем не токмо всем и каждому ето слушать и вспомогать, но и всем начальникам быть под его повелением и ему по сему делу иметь вход в Сенат московских департаментов…»
Салтыков, зная, в каких высях обретается Орлов, встретил его с должным почтением:
— Я рад, ваше сиятельство, что в нашем полку прибыло, что наконец-то услышаны мои мольбы о помощи.
Орлов пытливо вглядывался в выцветшие глаза старика: «Неужли он не понимает, что я приехал гнать его с губернаторства?» Но нет, в глазах Салтыкова не читалось лукавства.
— Ну и я рад, что вы мне рады, фельдмаршал, — усмехнулся Орлов.
— Салтыков понял намек графа, скрытый за «фельдмаршалом» — отставка: «Ну и слава богу, давно прошусь».
Богатырь Григорий Григорьевич — Салтыков ему едва да плеча — как все большие и сильные люди не злой, скорее даже добр сердцем.
— Государыня, принимая во внимание ваши неоднократные просьбы об отставке, велела благодарить вас за верную и долгую службу отечеству, — говорил Орлов, золотя «пилюлю». — Вы являетесь героем Кунерсдорфского сражения, о котором золотыми буквами напишут в анналы русского военного искусства. Я искренне завидую вашей славе, Петр Семенович.
— Ах, граф, — смутился Салтыков, — что уж о прошлом поминать. Вот ныне-то обмишурился я. А думаете отчего? А оттого, братец, что хошь я и зовусь главнокомандующим, а командовать-то мне некем. При Кунерсдорфе-то у меня было вместе с австрийцами под рукой шестьдесят тысяч солдат, а тут триста всего. Это на Москву — капля в море. Да и потом, там мы на врага шли, а здесь какие б они ни были, а свои ж, русские. А по своим палить — последнее
— Однако пришлось…
— Пришлось, — вздохнул Салтыков. — Если б не пальнул Петр Дмитриевич, они б смяли его и убили. Кирпичом эвон погладили по головушке.
— А как с архиепископом случилось?
— Тут есть и моя вина, ваше сиятельство. Попросил я его, бережения ради, запретить скопление народа в церквах на богослужении. Он их воспретил. А попы праздные, безместные тем и воспользовались, начали молебны у Варварских ворот, у иконы Богоматери, а вслух пеняя Амвросию за запрещение служб, чем обозлили чернь, настроили против него. Там сгрудилось несколько тысяч, в день падало и умирало до девятисот человек прямо у ворот. Не управлялись отвозить. Зараза-то липучая. И тут Амвросию вздумалось послать опечатать жертвенный ящик. Это и явилось искрой в пороховом погребе. Кто-то крикнул, что-де Амвросий хочет украсть Богородицыны деньги. И пошло.
— А убийц нашли?
— Нашли.
— И кто они?
— Один дворовый Раевского, некто Андреев, крестьянин Парфенов и даже купец второй гильдии Дмитриев.
— Судили?
— Нет. Идет следствие, били-то не они одни.
— А не находите ли вы, Петр Семенович, что сии беспорядки стали следствием праздности, то бишь всеобщего безделья?
— Вы где-то правы, ваше сиятельство. Фабрики остановились, фабричные именно от безделья в пьянку ударились. Богатые хозяева убежали в деревни, оставив дворню без дел. А русский бездельник индо страшнее разбойника.
— Ну ничего. Всем дело найдем, — «сказал Орлов уверенно. — Когда мы сможем собрать Сенат?
— Да хоть завтра. Там нас три калеки осталось, остальные в бегах.
— Собирайте, Петр Семенович, всех кто есть. А я проеду по городу, осмотрюсь.
Салтыков разослал рассыльных к сенаторам с настойчивым требованием прибыть в Сенат на встречу с посланцем ее величества графом Орловым.
— Никаких отговорок не принимайте, — наказывал рассыльным. — Петру Дмитриевичу персонально передайте мою нижайшую просьбу прибыть. Я знаю, он болен. Но пусть прибудет через «не могу».
Так 28 сентября 1771 года в Московском Сенате началось заседание в присутствии графа Орлова. Помимо Салтыкова, в Сенат прибыли Рожнов, Похвиснев, Всеволжский и вновь назначенный сенатор Волков. Приехал с перевязанной головой и Еропкин.
— Спасибо, брат, — тихо поблагодарил его Салтыков, — а то ведь стыд головушке было бы, не явись наш герой.
Присутствовали также губернатор Юшков и обер-полицмейстер Бахметев.
— Дмитрий Васильевич, — обратился Орлов к Волкову, — зачтите, пожалуйста, указ ее величества.
Волков встал, развернул грамоту с государевой печатью и, откашлявшись, начал почти торжественно:
— Видя прежалостное состояние нашего города Москвы…
В Сенате стало тихо, словно никого и не было там. Дойдя до последнего абзаца, Волков повысил голос, в котором зазвучала почти угроза:
— …Запрещаем всем и каждому сделать препятствие и помешательство как ему, так и тому, что от него поведено будет, ибо он, зная нашу волю, которая в том состоит, чтобы прекратить, колико смертных сил достанет, погибель рода человеческого, имеет в том поступать с полною властию и без препоны.