Секретная почта
Шрифт:
Разве теперь догонишь? Меня бесило неслыханное нахальство Юргиса.
Рыжий паренек проворно залез на самолет. Они пронеслись над самой землей. И вот уже повисли в воздухе. Летят…
Я бессильно опустился на траву. Мрачно наблюдал за самолетом и чувствовал, что меня бесстыдно ограбили. Вот летчик сейчас начнет свои петли…
Мы на глаз определили, какую высоту взял самолет. Шестьсот метров, восемьсот. Теперь, пожалуй, и вся тысяча. Юргис, наверно, доволен, пожалуй, даже покатывается со смеху, что так легко надул меня.
— Достаточно….
Желтокрылый самолет, как жаворонок, повис в лазури. Замер мотор. Словно оборвалась незримая нить между небом и крыльями. Самолет взметнулся вверх, пытаясь за что-то уцепиться, раскрыл крылья, как руки, словно желая обнять бесконечный простор. Потом он накренился набок и закрутился, как опавший лист.
— Отлично… — бормотал инструктор, широко расставив ноги, закинув руки за спину. — Считай! Один раз. Второй. Третий. Теперь восстанови ручку. Так. Отлично.
Пилот словно слышал эти одобряющие слова. Рука за рулем приостановила верчение, самолет заскользил отвесно вниз и должен был теперь выровняться. Мы нетерпеливо ждали: сейчас взревет мотор, опять возникнет незримая нить между крыльями и небом, а мы радостно выкрикиваем: «Чисто сделан штопор. Давай вторую фигуру!»
О ужас! На губах запеклись еще не высказанные слова. Все, кто сидел на траве, вскочили как безумные.
Две, три минуты… Самолет не выровнялся. Превратясь в непослушную стрелу, машина легла колесами кверху да так и летела, озаренная солнцем. Теперь пилот с Юргисом повисли головами вниз. Эх, друг, что ты натворил, неужели ты спутал рубеж между небом и землей, между смертью и жизнью!
Перевернувшийся самолет еще некоторое время летел неизвестно куда — слепая беспомощная игрушка.
И мы увидели, как тяжелая лакированная ткань крыльев стала морщиться складками, рваться. Обломки и обрывки облепили серебряный фюзеляж. Став непокорным чурбаном, самолет падал, кувыркался, роняя по сторонам клочки крыльев.
Но почему не видно людей? Отчего они не прыгают? Ведь оба еще живы, все видят, понимают.
Искалеченный самолет быстро приближался к молодому осиннику.
Мы оцепенели от ужаса.
И вот совсем невысоко, почти над самой рощицей, расцвел в лазури белый цветок. Под ним висел человек. От толчка раскрывшегося парашюта он раскачивался как маятник.
А второй?
Самолет исчез среди осин.
Мы бежали опрометью, топтали чьи-то огороды, перелезали через забор.
Навстречу плелся долговязый рыжий паренек. Рубаха вылезла из брюк — глаза большие и почти стеклянные.
— Я кричал ему, но… но… Там, возле форта, у канавы…
Юргис бросился на траву и зарыдал.
Наш самолет мчался по улицам туч и облаков. Толстяк давно храпел в мягком кресле. Дремали и остальные. Иногда полог туч разрывался и виднелись омытые дождем квадраты полей, ржаное жнивье, рощицы.
Дверь кабины летчиков отворилась. Краснощекий бортмеханик в
— До Вильнюса уже недалеко. Летим над Тракайскими озерами.
Но за окнами клубились тучи и озер не было видно.
Я взглянул на часы. Сегодня пилоту Юргису повезло. Попутный ветер. Прибудем домой на полчаса раньше.
ЛОСИНЫЕ РОГА
Трое мужчин сидели под старым каштаном. Место они выбрали на славу: густая листва — словно крыша, а толстый ствол — защита от ветра. Когда-то крестьяне прикатили сюда плоский жернов и устроили каменный столик, где теперь стоял двухведерный бочонок. Все трое потягивали пиво и лениво озирались по сторонам, словно поджидая еще кого-то в свою компанию. Но на самом деле они всего лишь ждали наступления темноты.
Тишину на маленьком дворике изредка нарушало веселое шипение вырывавшихся из бочонка струй пива.
Бригадир Игнатонис тупо уставился в полулитровую кружку и сосал сигарету за сигаретой. Он почти ничего не говорил и все морщился, будто у него кость в зубах застряла.
Его свояк, колхозный лесник Мотеюс, высоченная, худосочная личность с длинной, тощей шеей и сильно раскрасневшимися щеками, завел:
Наварил я нынче Пенистого пива. Выпил за здоровье Девушки красивой…Но никто не подтянул. Мотеюс притих, вздохнул, прихлебнул из кружки и почесал бедро.
Третий за столом — горожанин с седыми усиками и настороженными глазами — сидел выпрямившись, откинув угловатые плечи, часто прикладывался к кружке, но не пьянел.
— Да уж, — продолжал он какую-то историю, видимо уходившую корнями в отдаленные времена. — Тогда рабочие не были такими бесноватыми. А теперь — все ихнее. И не пробуй им перечить.
Игнатонис только головой кивнул, не высказывая вслух своего мнения. Мотеюсу снова захотелось всех развлечь. Он затянул нарочито унылым фальцетом:
Есть у нас один хозяин — Не приветит гостя! У печи торчит чурбаном И молчит от злости…За двориком, в зарослях малинника, стоял недавно обшитый досками домик. В открытом окне билась белоснежная занавеска. Едва умолкли последние слова песни, как оттуда высунулась обнаженная женская рука и сердито, с шумом захлопнула окошко.
Мрачный Игнатонис криво усмехнулся:
— Рвет и мечет…
Горожанин поглядел в ту сторону.