Серьезное и смешное
Шрифт:
ГЛАВА 6
БЛИЗОРУКИЙ СОЛДАТ
Пришла осень 1916 года. Во фронтовой мясорубке перемололи столько людей, что даже российские просторы не успевали пополнять убыль. И настал момент, когда начали более придирчиво пересматривать списки освобожденных и негодных.
Петроградские театры устроили своих актеров на нестроевые должности в местные полки. Я состоял в негодных по близорукости, но в 1916 году меня вызвали в воинское присутствие на переосвидетельствование и, даже не осмотрев, «забрили». Сказали: поедете в полк, там выяснят вашу пригодность. И через день отправили в запасный полк в Финляндию, в Лаппенранта. Опытные люди посоветовали мне на месте
А казарма эта была-а-а… Жило в ней человек пятьдесят-шестьдесят, и тут я, петербургский чистюля, хватил горя. Вшей (извините за натурализм) солдаты снимали с себя горстями, а когда надоедало уничтожать их, просто бросали на пол. Хотя я носил погоны вольноопределяющегося и университетский значок, меня обучали словесности, гоняли на плац. Представляете себе, каковы словесность и плац в глухом финском городишке? Особенно для «негодных», в которых я состоял в компании с целым взводом карликов! Пожилых, бородатых, глуховатых, русских, кавказцев, евреев, немцев, часто русского языка не понимавших, безграмотных и иногда умственно неполноценных! Их тоже забрили, не освидетельствовав, и обучали названиям воинских чинов, кому как отдавать честь и как становиться «во хронт»… Все это вбивалось в мозги изо дня в день настойчиво, но безуспешно. Помню, один из карликов, более смышленый, перечисляя, перед кем солдат должен становиться во фронт, долго бубнил что-то непонятное, запутался и вместо того, чтобы сказать «всем членам императорской фамилии», с перепугу закричал на всю казарму: «Всем членам Государственной думы!», за что и был незамедлительно награжден кулачищем в зубы.
Вот с ними меня по утрам выгоняли на плац, утрамбованную площадку. Маршируя в строю, я понял всю мудрость военного афоризма Козьмы Пруткова:
Что все твои одеколоны, Когда идешь позади колонны…А когда я там простудился и кашель стал раздирать грудь, а по ночам трясло, полковой врач осмотрел меня, не дотрагиваясь, и сказал:
— Туберкулеза пока нет. Идите.
И я пошел. И ушел бы на тот свет, если бы во дворе казармы меня не остановил какой-то офицер:
— Вольноопределяющийся! Ваша фамилия?
— Алексеев.
— Это не вы ли в «Pavillon de Paris» выступали?
— Я.
— А тут что делаете?
Вопрос был довольно нелепый, и я только плечами повел. Офицер заулыбался. А наутро ротный вызвал меня, освободил от всяких учений и мучений и поручил устраивать солдатские концерты. И я устраивал.
Но, бо-о-оже мой, что это было!
Вы, нынешние матросы и солдаты, участники художественной самодеятельности! По сравнению с вашими солдатскими предками вы — Каратыгины, Мочаловы, Гаррики, Ильинские!
Вскоре начальство, узнав, что я актер, приказало и мне участвовать в концертах, и я играл Федю в пьесе «Бедный Федя» под бурные аплодисменты моих товарищей-солдат, которые ничего лучшего никогда не видали. А когда начальство узнало, что я конферировал в Петербурге, мне приказано было послужить царю и отечеству и в этом качестве. Но тут уж я отказался, мотивируя тем, что в солдатской форме это невозможно — связывает. Тогда мне предложили командировку в Петроград «на предмет привезения фрака». Думаю, что за период трехсотлетнего царствования дома Романовых такой документ нижнему чину был выдан в первый раз!
И вот я в Петрограде, дома! В солдатской форме. После грязной лаппенрантской казармы меня чествуют друзья у «Медведя». Отдельный кабинет. Настоящие тарелки, а не бачок! Порции, а не паек! Забытые орудия производства: вилки, салфетки, бокалы, стулья… Стол, накрытый скатертью… А за столом!
Весело. Кажется, все налицо, но мне кого-то не хватает… Кого-то привычного, а кого — вспомнить не могу. И все оглядываюсь на дверь.
— Кого же ты еще ждешь? — спрашивает Давыдов.
— Кого-то, а кого — не вспомню…
И вдруг посмотрел на свою солдатскую форму и вспомнил: фельдфебеля! Взводного! Уж очень привык…
А в разгар веселья я чуть не влетел в историю. Вышел из кабинета, навстречу идет генерал. Старенький, пьяненький. Я остановился, и он остановился. Я испугался, а он удивился: как? солдат? у «Медведя»? в кабинете? Гнать! Арестовать! Он стоит, и я стою, растерялся: надо стать во фронт, да куда уж там! Так и стояли мы, задерживая движение… Но вот официант на бегу налетел на меня, и посыпались на пол бутылки, тарелки, судки, закуски холодные и горячие… Тут мой генерал воспользовался суматохой и… бежал. Бежал и я — в другую сторону.
А ведь могло окончиться плохо: нижний чин не смел посещать рестораны. Даже в прокуренном, заплеванном буфете при вокзале маленькой финской станции на меня напал какой-то прапор за то, что я сел за столик без разрешения, и выгнал на перрон! А около крепости, где размещался наш полк, был паршивый садик. При входе стоял столбик, к столбику прибита была дощечка с надписью: «Нижним чинам и собакам вход запрещен».
А козы гуляли в нем беспрепятственно: очевидно, были чином выше нас с собаками.
Знают ли наши солдаты, что нижний чин в трамвае имел право ездить только на передней площадке и что его «солдатская морда» не охранялась ни законом, ни обычаем? Думаю, что не знают, а если знают, то не очень верят.
Прожил я несколько дней в Петрограде, набрался впечатлений — и обратно. А вскоре состоялось мое «выступление» в качестве солдатского конферансье. Клубов солдатских тогда не существовало и в помине. В самом слове «клуб» было нечто барское, буржуазное. Английский клуб, коммерческий клуб, спортивный клуб — все это были закрытые учреждения, куда члены избирались баллотировкой, а гости допускались по строгому отбору, по рекомендации двух-трех членов; были театральные и литературные клубы, но назывались они «кружками»; офицерские клубы назывались собраниями; и там и там ужинали и играли в карты, а концерты были редчайшими событиями.
Наш концерт по случаю встречи Нового года состоялся в офицерском собрании. В этом маленьком убогом здании солдаты наскоро сколотили крохотную эстраду.
Первое отделение — любители. Уж не помню, что и как читали, пели и танцевали офицеры, их жены и дочери, но если бы сегодня показать в Доме офицеров такой концерт, самодеятельный кружок разогнали бы, а руководителя отдали бы под суд. Второе отделение — солдатское. Тут по крайней мере все было громкое, сильное, здоровое.
Сам себя я, конечно, не видел, но представляю, как нелепо выглядел на этом фоне мой петербургский фрак. И не знаю, имел ли я успех у «господ офицеров», но у солдат это был не успех, а фурор. Конечно, не мое остроумие, не мой юмор, не мои шутки — поразило их другое: «Как ты с ними! Без «ваше благородие»! Без «высокоблагородие»! А просто: вы! Полковнику!.. Здорово! И не боялся! Ишь ты какой! И не по форме одетый! Да еще задирал. Самого полковника! Ну и ну!»