Сесилия Вальдес, или Холм Ангела
Шрифт:
— У меня для вас приятная новость, — проговорил молодой музыкант. — Торжественный бал для цветных решено устроить в канун рождества в доме Сото. Это напротив церкви Хесус-Мария, на углу. Разумеется, сеньорита будет приглашена в числе первых. Приглашения получат также и Немесия, и сенья Клара, и Мерседита Айала, и все ваши подруги. Бал зададим на славу, так что скучать сеньорите не придется, за это я ей ручаюсь.
— Я, наверное, не смогу пойти, — отвечала Сесилия, — бабушке нездоровится, и я стараюсь не оставлять ее одну.
— Если сеньориты не будет, можно считать, что придется танцевать в темноте: на балу не будет света.
—
— Мы не отпустим сеньориту одну, — сказал Хосе Долорес.
— Ради бога, не беспокойтесь, право же, никто меня не съест, отлично дойду сама. Прощайте.
Но, несмотря на ее протесты, молодой музыкант и его сестра проводили Сесилию до самых дверей ее дома.
Глава 17
И в миг, когда близкой казалась победа,
Он сталью сверкающей был поражен.
Как и говорил Хосе Долорес Пимьента, бал для цветных решено было устроить в доме Сото. Дом этот стоит у пересечения улицы Хесус-Мария и шоссе Дель-Монте, занимая весь западный угол перекрестка; это тот дом, что находится на стороне, противоположной Марсову полю.
Подъезд дома украшен просторным портиком, и публика, не получившая приглашения на бал, могла наблюдать отсюда за празднеством, удобно расположившись у высоких, настежь распахнутых окон. В квадратном патио, над которым для таких случаев обыкновенно натягивали специальный тент, расставлялись столики для праздничного ужина, в столовой располагался оркестр, для танцев же отводили огромный главный зал; в остальных комнатах отдыхали, сюда сходились для разговоров друзья и здесь же вели свои тихие беседы влюбленные парочки.
Единственным убранством зала служили висевшие на окнах и на дверях алые, цвета национального флага, портьеры из камки, подвязанные у верхних притолок на манер шатра синими лентами. Для освещения зала употреблялись свечи из чистого спермацета, пламя которых, отражаясь в бесчисленных граненых подвесках больших хрустальных люстр, дробилось на тысячу огней, горевших всеми цветами радуги.
Торжественными или, иначе, придворными балами именовались в ту пору весьма церемонные празднества, где и ритуал старинного этикета, и танцы, и необычный наряд кавалеров и дам — все давно уже стало чуждым для белых кубинцев. Действительно, дамы являлись на бал в прическах, украшенных перьями марабу, в белых атласных платьях с голубой лентой через плечо; на кавалерах были черные французские кафтаны, камзолы из белого пике, белые шейные платки, короткие, до колен, нанковые штаны, шелковые телесного цвета чулки и туфли с серебряными пряжками, в полном соответствии с модой, господствовавшей в царствование Карла III, чья статуя работы Кановы возвышалась в те времена в конце Прадо, на том месте, где нынче устроен так называемый фонтан Индия, именуемый также Гаванским.
Однако, чтобы попасть на бал и принять участие в празднике, мужчинам недостаточно было одеться соответствующим образом: надлежало еще иметь пригласительный билет, который предъявлялся у входа особой комиссии, проверявшей билеты у мужчин и наблюдавшей за тем, чтобы дамы устроены были на удобные места. Стоявшие у дверей главные члены комиссии, Бриндис и Пимьента, вначале выполняли свои обязанности весьма усердно, но когда начались танцы, оба молодых
Одним из этих незваных гостей был плотный, среднего роста негр, с круглым лицом, толстыми щеками и большими залысинами по обеим сторонам лба, грозившими превратиться со временем в плешь. Издали могло показаться, будто незнакомец одет, как того требовали правила, однако вблизи вы бы заметили, что кафтан ему несколько тесен, а камзол слишком короток, что чулки его от старости утратили свой первоначальный цвет, что на туфлях недостает пряжек, а на рубашке — жабо и что ворот кафтана, видимо слишком высокий для короткой, толстой шеи хозяина, почти закрывает ему уши.
Вот эти-то изъяны, или, если угодно, излишества в туалете — что именно, сказать затрудняемся, — привлекли к негру с залысинами, едва лишь он появился на балу, насмешливые взгляды всех гостей. Он это тотчас заметил, так как отнюдь не был глупым человеком, и, несколько оробев, долго не решался войти в сверкающий огнями, ярко освещенный главный зал; однако часу в одиннадцатом он все же переступил его порог и присоединился к молодым людям, толпившимся около хорошеньких девушек. Понемногу он осмелел и даже отважился пригласить одну из них на церемонный менуэт, причем сделал это с таким тактом и так галантно, что удивил всех присутствующих. Два-три раза он подходил к группе кавалеров и обожателей, окружавших Сесилию Вальдес, самую красивую девушку в этом пестром собрании, и, не замеченный в толпе кавалеров, долго разглядывал ее исподтишка, а затем отходил с явным выражением досады на лице.
Присмотревшись к нему в такую минуту, один из мастеров, работавших у Франсиско Урибе, последовал за незнакомцем, когда тот вышел из зала, и, положив довольно фамильярно руку ему на плечо, спросил:
— Ого! Я вижу, ты здесь, любезный?
— Что, что такое? — отвечал тот, вздрогнув, и обернулся.
— Это каким же ветром тебя сюда занесло, голубчик?. — еще более фамильярно спросил мастер.
— Голубчик? Простите, сеньор, но, сколько помнится, я с вами свиней не пас, — сердито отрезал негр с залысинами.
— Эге, братец, — возразил задетый такой репликой мастер. — Это уже смахивает на оскорбление.
— На оскорбление или не на оскорбление, но с нахалами вроде вас я разговариваю только так.
— Перестань корчить из себя важного барина! Уж эти мне таинственные незнакомцы! Да я знаю тебя не хуже, чем ты меня. Так что слезай, куманек, приехали! А то, не ровен час, закружится у тебя голова да как загремишь у меня вверх тормашками — прямиком к себе в кухонный котел!
— Довольно. Что вам от меня угодно?
— Ничего, ровным счетом ничегошеньки. Просто подивился я на то, какую ты рожу скривил, когда глядел на нашу первую красавицу. Чудн'o оно мне показалось.
— А вам-то что за дело?
— А то, что меня это касается больше, чем ты думаешь.
— Вы, стало быть, решили вступиться за сеньориту? Не так ли?
— Но ведь ты, я думаю, ее не оскорблял. Женщины в конце концов не королевские портреты, что они всем должны нравиться. Одному нравится, другому нет — тут обижаться не на что.