Школа победителей Они стояли насмерть
Шрифт:
На маленьком островке, чуть возвышающемся посреди болота, сидят лейтенант Норкин и политрук Лебедев. Они в кителях, запачканных болотной грязью, оба с красными от бессонницы глазами. Норкин прижался спиной к полусгнившему пню и медленно жует окурок давно погасшей папиросы. Он смотрит на лягушку, которая воспользовалась тишиной, вылезла из-под коряги и уставилась на людей вытаращенными глазами. Ее белая грудка временами вздрагивает, словно хочется лягушке квакнуть, но не решается она сообщить своим подругам, что кончилась тревога.
Норкин, хотя и смотрит на лягушку, не видит ее. Глубокие складки
— Русс! Сдавайсь!
Моряки сдаваться не собирались. Они сами бросались вперед, рвали кольцо нового жружения и упрямо шли дальше. Фашисты не отставали. Они вцепились в роту и я налетали на нее то с флангов, то с тыла.
Может быть, и удалось бы морякам уйти, если бы неожиданно дорогу не преградило болото. Выбора не было, и матросы смело вошли в вонючую воду. С большим трудом они добрались до островка и залегли: дальше трясина и один узкий брод, по которому едва-едва могут пройти рядом два человека. Немцы поняли, что моряки попали в мешок, что выхода у них нет, и прекратили стрельбу. Они стягивали силы, готовились замкнуть кольцо.
— Ну, что придумал, Миша? — спросил Лебедев, притирая автомат.
— Труба выходит, — ответил тот, отшвырнув в сторону изжеванный окурок.
Слова прозвучали^глухо, безразлично. Словно пришел лейтенант к выводу, что остается только одно: сидеть и терпеливо ждать конца. Но Лебедев слишком хорошо знал Михаила, чтобы подумать так, он видел, что у него зреет решение, и поэтому повторил вопрос:
— Что делать думаешь? Может, займем оборону и начнем?..
Норкин покачал головой и ответил, медленно произнося слова:
— Им только того и надо, чтобы мы залегли. Они вызовут авиацию, сосредоточат минометы и сделают тогда винегрет из матросов и лягушек. Нам это не подходит… Знаешь, Андрей Андреевич, вспомнил я одно стихотворение. Еще пионером его на вечерах рассказывал… Отря# партизан попал в положение вроде нашего… Тогда один боец улегся с пулеметом на дороге и сам погиб, спасая товарищей. О нем сказано просто: «Он был коммунист, ребята!» А что, если и мы так? А?.. Возьму десяток автоматчиков со станкачом и залягу. Смотришь, вы и уйдете…
Норкин замолчал. Лебедев сорвал с кочки стебелек травы, сунул «го в рот и стал медленно жевать. Норкин начал было уже терять терпение, как вдруг Лебедев хлопнул по воде ладонью, словно поставил точку, и сказал:
— Принято! Остаюсь я, а ты иди.
— Это еще почему? Уж если…
— Не будем спорить, Миша. Во-первых, я сильнее тебя в обороне, так как не горячусь, во-вторых, ты лучше меня маневрируешь, командуешь, ну, и вообще… Словом, выводи!
— Пусть так, но…
— Довольно! Ты не мальчишка! — и Лебедев заговорил снова резко, повелительно, почти так же, как и тогда, когда Михаил отказывался принимать батальон.
И едва Лебедев замолчал, как Норкин крикнул:
— Ольхов! Командиров взводов ко мне!
Скоро пришел
— Все здесь? — спросил Норкин по привычке,»
— Так точно Все, — ответил Селиванов и вздохнул.
— Начнем. Из создавшегося положения ^выход вижу один: оставить заслон из нескольких человек с пулеметом, а самим уходить. Здесь с людьми останется комиссар. Приказываю: разъяснить матросам, что наша главная задача — перейти фронт и вместе со всем народом разбить фашистов! Для этого здесь и останутся… Спросите, есть ли желающие… Отобрать лучших. Понятно? Люди должны быть у меня через пять минут. Идите!
Не успели командиры вернуться к взводам, а матросы уже знали все. Об этом постарался Ольхов. Он слышал весь разговор командиров и так передал его матросам:
— Долго спорили, кому остаться, но комиссар верх взял!
И к приходу командиров добровольцы уже стояли в сторонке, ожидая решения. Выбирать лучших было очень трудно: все матросы были по-своему хороши, но командиры сделали свое дело и точно в назначенный срок добровольцы пришли к Норкину.
Положив руки на автомат, стоит комсорг роты кареглазый Кирьянов, а рядом с ним, плечо к плечу, Федосеев и Донцов. У их ног пристроился «Максим». Тупой ствол пулемета поднят вверх, будто и он приготовился слушать напутственные слова командира. Присутствие именно этого расчета не удивило Норкина. Пулеметчиками вообще гордился весь батальон, и часто бывало так, что соседи просили — Пришлите нам ваших «глухарей», — и неизменно, если позволяла обстановка, просьбу выполняли. Кличкой своей пулеметчики гордились. Б устах рабочего она была высокой похвалой.
— Словно стахановец заклепки садит! — сказал как-то один из ополченцев. — Честное слово, первейшие «глухари»!
А лучшим первым номером был Федосеев, молодой, застенчивый, белобрысый паренек с Камы. Он работал у пулемета не спеша, степенно, и пулемет в его руках не был «болтуном». Еще одной особенностью отличался этот расчет: он открывал огонь с предельно малой дистанции, когда был уверен, что почти каждая пуля попадет в цель. Однажды во время вражеской атаки матросы встревожились молчанием пулемета и закричали: -
— Эй! Сними очки! Фашисты прут!
Вот тогда из гнезда, где помещался пулемет, и раздался задорный голос Донцова:
— Не ори, дура! Мы не на шум, а на пулю рассчитываем!
Бойкий, немного задиристый Донцов прекрасно дополнял порой флегматичного Федосеева. Почти каждую очередь Донцов сопровождал замечаниями. Были иногда они грубоваты, но зато злободневны, остры, и случалось даже так, что после боя матросы хохотали, вспоминая меткое словцо.
Другие добровольцы тоже не вызывали возражений, и Норкин отдал приказ занять оборону. Все пришло в движение. Федосеев и Донцов подхватили пулемет, быстро установили его между кочками и замаскировали чахлой болотной растительностью. Другие матросы тоже облюбовали себе местечко, тоже готовились к решительному, упорному бою.