Сибирских улиц тихий ад
Шрифт:
– Можешь начинать, ты первый, - продолжал Ганшин, скрестив ноги и держа в одной руке рюмку, в другой - дымящуюся папиросу.
– Мой рассказ длиннее. К тому же, я действительно беспокоюсь о Зине.
– Откуда ты ее знаешь?
– мгновенно насторожившись, спросил Светозар.
– Если она твоя подружка - не волнуйся, - хмыкнул Ганшин.
– Я не видел ее примерно столько же, сколько тебя. Она работала в газете, где я раньше печатался. Так что у меня с Зиночкой были чисто деловые отношения.
– Понятно...
– смутился Светозар.
– Я не об этом.
– Знаю тебя, старый ревнивец, - чуть
И тогда Светозар рассказал ему все. Вернее, почти все, поскольку начал с того, как увидел Зину в обществе монахов. Про Сопротивление он, естественно, не упомянул и ждал вопросов. Но вопросов не последовало.
За время рассказа Ганшин подливал ему в рюмку трижды, и заканчивая, Светозар почувствовал, как наконец растаял ледяной ком в груди и стало легче дышать. Зато наступила реакция и его охватила дрожь. Пришлось даже поставить рюмку, чтобы не плескать. Договорив, Светозар сидел, сжимая челюсти, чтобы не лязгали зубы.
– Ну-ну, успокойся, - пробормотал Ганшин, завозившись в баре.
– Все уже позади... На-ка, выпей.
Он протянул стакан, и Светозар залпом выпил предложенное. Это была не водка, как он ожидал, а какая-то несладкая настойка, приятная, но крепкая. Она огнем прокатилась по пищеводу, и дрожь мгновенно улеглась.
– Все уже позади, все уже кончилось...
– скороговоркой продолжал Ганшин, усевшись напротив него.
– Никакой погони не будет. Здесь вас никто не тронет. Это я обещаю...
Светозар хотел было съязвить по поводу всемогущества, но промолчал - в тоне Ганшина чувствовалась неколебимая уверенность.
– Вот мы к тебе и пришли, - вместо этого повторил он. Больше некуда было. Можешь теперь звонить монахам... Или как вы их там называете?
Ганшин долго молчал, закурил новую папиросу, отставил подальше рюмку и сидел, положив ногу на ногу, уперев в нее локоть и пристально глядя на постепенно тускнеющий огонек.
– Зачем уж так-то?
– тихо спросил он, не глядя на Светозара, сгорбив плечи, ставший маленьким и почему-то жалким.
– Договор я подписал совсем на другое, а в этих делах им не помощник. И Храм я ни разу не посещал. До сегодняшней ночи я даже не знал, что дело зашло так далеко. Я ведь почти не выхожу из дому. А началось все с того...
И он рассказал, с чего началось, подробно, ничего не пропуская, вплоть до того момента, когда увидел по телевизору председателя новообразованного Комитета по Восстановлению России.
– Ты серьезно уверяешь меня, что власть в стране захватил Сатана?
– не выдержал Светозар.
– Но это же чушь, бред собачий...
– Вряд ли сам Сатана, - тихо сказал Ганшин, бросил давно погасшую папиросу в пепельницу и обхватил руками колено.
– Очень уж много совершено Им ошибок. Действовать можно было проще и эффективней. Но суть не в этом. Ведь и две тысячи лет назад Избранный Народ посетил не сам Бог, а послал им Своего Сына. И тот тоже наворотил кучу ошибок, но все же повернул всю нашу цивилизацию в определенном направлении. Сейчас нечто подобное хочет проделать противная сторона.
– Все равно не могу поверить.
– Светозар с силой похрустел пальцами.
– Всю жизнь я любил фантастику, но это не укладывается у меня в голове. Почему именно в нашей стране? А церковь как же пошла с ними? Ведь насколько я понимаю,
– Сходятся, - медленно проговорил Ганшин, уставившись на свое колено, - если предположить, что Православие давно шло к этому предательству, постепенно меняясь внутренне, незаметно для посторонних глаз. Очень давно, еще с тех времен, когда Москва приняла традиции Византии и провозгласила себя Вторым Римом.
– Ну, я не силен во всей этой религиозной головоломке, - махнул рукой Светозар.
– Меня больше интересует, что же теперь прикажете делать? Молитвы распевать? Изгонять бесов святым крестом?
– А я знаю?
– Ганшин сгорбился еще больше и упорно не хотел глядеть на Светозара.
– Впрочем, я думаю, молитвы тут не помогут. Если они вообще помогают, то ведь молящиеся должны искренне верить. А кто у нас может этим похвастаться? Может быть, ты?
– Причем здесь я?
– огрызнулся Светозар, но вышло это у него устало и вяло.
– Я здесь с боку припека. Но есть же церковники, которым положено верить по долгу службы... Прихожане в конце концов.
– О каких церковниках ты ведешь речь?
– тихо и монотонно проговорил Ганшин.
– Служители церкви ныне справляют в Храмах черную мессу и молятся совсем другому богу. А отдельные несогласные были уничтожены еще в самом начале. Кроме того, интересует меня такой вопрос: а зачем ты вообще хочешь бороться с Ним? Чем Он тебе не угодил?.. Нет, погоди!
– Ганшин резко вскинул руку, прерывая возможные возражения.
– Дай уж, я договорю. Всю жизнь тебе было плевать на религию и Бога. Ты никогда не интересовался ничем подобным. С чего вдруг ты сделался таким ярым защитником Божьим? А?
– Да ты что?
– закричал Светозар.
– Что ты несешь? Ты что, не видишь, что творится вокруг? Людей же убивают и мучают! Да ты вспомни про Зину!..
– И коммунисты убивали, - все так же монотонно продолжал Ганшин.
– И сажали тоже. Вспомни Вальку Домбровского. Два года оттрубил за какие-то там вшивые анекдоты. Кто из нас встал на суде и сказал хоть что-то в его защиту. Нет, мы все мямлили, ходили вокруг да около... А ведь мы с тобой считались его друзьями. Что-то я не припомню, Зарка, чтобы в те годы ты призывал всех на борьбу с коммунистами. Нынешние власти, кстати, не убивают. Они... ну, скажем, перевоспитывают. А сказать тебе правду, почему ты теперь так духаришься?
– Ну?
– злобно глядя на Ганшина, процедил Светозар. Он уже понял, что Ганшин очень изменился. Не было друга Лешки перед ним сидел совершенно другой человек. Неважно, лучше или хуже - возможно, все-таки лучше, мудрее, что ли, - но он был чужим. От этого Светозар чувствовал растерянность и злился на Ганшина за эту перемену, и злился на себя, и понимал одновременно справедливость слов Ганшина, хотя они больно били его.
– А потому, дружок, что вокруг идет новый раздел пирога, от которого тебе забыли отрезать кусок. Или не посчитали нужным, что дела не меняет. Коммунисты разделили пирог задолго до твоего рождения и ты никак не мог считать себя обделенным ими. А вот нынешние... Я же говорю, Он допускает слишком много ошибок. Ему бы взять и осыпать таких, как ты, недовольных всеми благами, тогда бы вообще никто не рыпался.