Смертельная любовь
Шрифт:
Всю ночь Саша читал Ане стихи. Последнюю точку поставил Мандельштам.
Последовало драматическое объяснение. Аня, сложив в чемодан вещи отставленного любовника, объявила, что полюбила Сашу. Отставник заплакал. Аня заплакала тоже. Он подумал, что эти слезы – знак возвращения женщины. Но женщина, утерев их, железным тоном повторила прежнее.
Саша сказал Нагибину, с которым тоже подружился: «Ты знаешь, мы теперь с Нюшкой». Так впервые прозвучало новое имя Ани-Ангелины.
Этому событию предшествовало другое: в студии произошел резкий конфликт
С распадом студии Валентина уехала работать в театр в Иркутске. Галич собирался последовать за ней. Не последовал. Узнав, что у него связь с другой, она порвала с ним.
Дочь Алена осталась с отцом. И оставалась – до десяти лет.
Возникший из небытия муж Ангелины, Шекрот, долго не давал ей развода. Это случилось только в 1951-м, спустя шесть лет. Тогда же Галич развелся с Валей. Ни он, ни она на процессе не присутствовали. Прислали адвокатов. После чего оба оформили свои новые отношения.
Больше в жизни они не виделись.
Эмоциональный, остро чувствующий Галич перед отъездом из России оставил Вале записку, которую Алена прочла уже после смерти матери. Две строчки: «Валюша, родная моя, прости меня за все. Твой Саша».
Точек соприкосновения было много. И мест, где могли столкнуться, – тоже. Не столкнулись. Валентина не хотела. Она была горда, закрыта, сдержанна, непроста. И преданна театру больше, чем кому бы то ни было. Один-единственный раз Галич позвонил ей: это было связано с Аленой.
Когда подруга Алены услышит по радио «Свобода» о смерти Галича, она поспешит к Валентине и застанет потрясшую ее душу картину.
Та, все уже зная, рыдала так, как никогда в жизни не рыдала.
Рыдала и не могла остановиться.
Первый визит Галича с Нюшкой был к Юрию Нагибину. Они пришли и – остались до утра. Квартирка крохотная, лечь влюбленным негде. Их устроили в ванной комнате на полу, на досках. Утром гости сообщили хозяевам, что лучшей ночи в их жизни не случалось. Оказалось, то была их свадебная ночь. Молодоженов поздравили, выпили шампанского.
Нюша светилась. «Я забыла все, чем жила, всех, с кем жила, словно и не было никакой жизни», – сказала она Нагибину, и того испугало ее распахнутое, ничем не защищенное счастье.
Богиня земная и богиня небесная – говорили о двух женах Галича.
Время укрупняет события и героя, отслаивая, отшелушивая подробности. Когда между нами и героем нет временнЧго пласта, мелкие свойства характера роятся наряду с крупными.
Галич вызывал у знавших его сложные чувства. Шлейф слухов всегда сопровождал его: пижон, эстет, сноб, не вылезает из-за границы, и ведь пускают, любитель застолья и дорогих вин, приобретатель мебели красного дерева, а также живописи, гравюр, фарфора.
Снобизм ничуть не мешал ему быть завсегдатаем пивнушки возле дома, в которой он не
Самым большим сокровищем была библиотека.
Когда он будет покидать Россию – оставит все. Возьмет с собой «академического» Пушкина, гитару и пишущую машинку «Эрика».
Считавшие его счастливчиком были недалеки от истины. Комедия «Вас вызывает Таймыр» и снятый по ней фильм, картины «Верные друзья», «На семи ветрах», «Дайте жалобную книгу» по его сценариям были горячо любимы народом и властями. Сочиненная им песня «До свиданья, мама, не горюй» стала, как сказали бы сегодня, культовой.
Другие песни прозвучали в Новосибирске, когда научная публика, молодежь заполнили клуб «Интеграл» до отказа. Он пел там «Промолчи – попадешь в палачи» и еще многое. А потом весь зал молча встал и – разразился овацией. Ученые Сибирского отделения Академии Наук СССР написали ему: «Мы восхищаемся не только Вашим талантом, но и Вашим мужеством».
За другие песни последовал вал разгромных статей в «Правде», центральном органе партии, не оставляя певцу надежд на продолжение казенного успеха.
За другие песни отлучили от кино и литературы, выгнав сначала из Союза писателей, затем из Союза кинематографистов. Из писателей – перед самым Новым годом. Торопились.
Галич обратился к коллегам с «Открытым письмом», которое нигде не могло быть напечатано: «Меня исключили втихомолку, исподтишка… Меня исключили за мои песни – которые я не скрывал, которые пел открыто… И все-таки я думаю, что человек, даже один, кое-что может, пока он жив. Хотя бы продолжать делать свое дело. Я жив».
Прежние завистники злорадствовали: вот и деньги текли рекой, и договоры, и гонорары, жена первый сорт, плюс очередь из женщин – еще и диссидентской славы захотелось?
Он мог не обращать на этих внимания.
Гораздо больше было тех, кто с восторгом принимал новый облик барда, исполнявшего свои стихи не от третьего – от первого лица. От лица лагерника и блатаря, инвалида и канцеляриста, человека толпы, нищего материей и духом.
Хуже было, когда восторг не разделяли свои, близкие. Или бывшие близкие.
Александр Гладков, автор другой культовой комедии «Давным-давно», участник той же арбузовской студии, записывал в дневнике – теперь эти дневники опубликованы: «оппозиционная карьера» Саши Галича – это, конечно, парадоксальное недоразумение. Он был увлечен на этот путь своим тщеславием и вечериночными успехами периода «позднего реабилитанса».
И еще: «Вот что такое волна истории. Она вынесла Сашу Галича, маленького, слабого, неумного, тщеславного человека, в большую историю… Его подделки под лагерный фольклор – кощунственны».