Снежная королева
Шрифт:
Где-то сейчас Спаркс? Кто тот человек, что причиняет ему боль? И почему я не могу помочь ему? Своей изящно обутой ногой Мун беспокойно постукивала по краешку сиденья. Потом посмотрела на Силки с неожиданной симпатией. Хозяйка! Я не могу больше ждать! Домой! Костяшки ее пальцев побелели, так сильно она сжала спинку кресла.
— …Подумать только, он оборвал все свои связи с революционерами только потому, что боялся ЗА МЕНЯ — а я ведь знала, что за свои убеждения он бы с радостью жизнь отдал. Я тогда сердилась, но и рада была тоже: он ведь был настоящим пацифистом среди тех, кто пацифистами только считались… — Элси затянулась сигаретой, отобранной у Кресса. — И тогда он занялся контрабандой. О боги!..
Трамвай снова вылетел на свет — уже на уровне космопорта. Стены космопорта были украшены сценами из жизни различных миров Гегемонии; на нижних уровнях
Трамвай, покачиваясь, приблизился к остановке, где его уже поджидали пассажиры. Мун следом за Крессом и Силки молча выбралась из бурлившей толпы и стала ждать Элси, которая направилась к билетным автоматам.
— Ax… — Кресс уселся неудобнее, глядя на многочисленные телеэкраны. На них сейчас показывали внешнюю сторону гигантского космопорта: сперва появилась туманная, окутанная облаками поверхность планеты Харему; потом — общий вид ближайшего спутника; потом — похожее на абстрактную живопись экологически вредное пятно индустриального гиганта; потом — великолепие межзвездного грузового лайнера, напоминавшего ожерелье из блестящих монеток или отполированных ракушек на матово-черном фоне бездонного космоса. Силки сидел между ними так, чтобы Мун с Крессом отгораживали его от прохожих, и во все глаза смотрел то на медленно бредущих пассажиров, то на нефтяные пятна на поверхности воды, появившиеся на телеэкранах. — Вот за что я люблю Харему: ее обитатели всегда стараются чем-то занять свои и чужие мозги! — Голос Кресса прозвучал несколько фальшиво, хотя тон и был нарочито небрежным: в этот миг на телеэкранах как раз появились космические корабли. Элсевиер рассказывала, что Кресс когда-то был астронавигатором на одной из главных космических линий. — Жаль, что нельзя посмотреть, как летит премьер-министр со своим эскортом: его возвращение ожидается только недели через две. Вот это действительно зрелище — тебе бы полюбоваться, юная леди!
Мун отвела глаза от экрана.
— Почему ты все время называешь меня так? Меня зовут Мун!
— Как? — Кресс непонимающе посмотрел на нее и пожал плечами. — Я знаю, как тебя зовут, юная леди, — добавил он осторожно. — Но ты ведь сивилла; и я обязан тебе собственной жизнью. Ты заслуживаешь того, чтобы к тебе обращались с почтением. Кроме того, — он улыбнулся, — я боюсь влюбиться, ежели начну тут с тобой болтать по-свойски…
Она, пораженная, уставилась на него, но по его лицу невозможно было понять, шутит он или говорит серьезно. Она медленно отвернулась, не зная, как ему ответить, и снова принялась рассматривать картины на стенах.
Лишенные телесной оболочки чужие голоса что-то громко объявляли на сандхи и, по крайней мере, еще на десяти других языках, которых она не знала вовсе. Идеографическая письменность сандхи была ей пока совершенно недоступна, но она уже немного научилась понимать устную речь благодаря магнитофонным записям и занятиям с Элси. Элси инициировала ее восприятие с помощью музыкального ключа, а потом легко «записывала» новые слова и понятия прямо ей в подкорку; и теперь Мун понимала почти все, что слышала. Но в сандхи было невероятное множество разнообразных тонов и оттенков… — точно так же, как и в обществе тех людей, для которых этот язык был родным. Строго соблюдаемая кастовая система определяла роли людей в этом обществе с момента их рождения. На инопланетян подобные строгости не распространялись, пока те не нарушали закон — так, например, Мун вручили «штрафной билетик» за то, что она назвала хозяина одного из магазинов «хозяином», а не «гражданином». И не помогли никакие мольбы Элсевиер. Более серьезные нарушения правил могли караться строже, а для местных жителей нарушение этикета порой грозило даже потерей наследственного социального статуса. Существовали специальные
Перед Мун, чуть было не заснувшей в мягком кресле, вдруг появилась бодрая Элси.
— Посадка уже идет. Нам, пожалуй, лучше поспешить. — Элси помахала зажатыми в руке билетами и направилась в сторону находящихся на противоположной стороне огромного зала дверей, за которыми пассажиры исчезали прямо в пустоте какого-то тоннеля. Кресс, Силки и Мун последовали за ней.
— Да не смотри ты так мрачно, юная леди; ты ничего и не почувствуешь. Здесь всем заправляют компьютеры; к тому же, «челнок» — это не космический корабль. Больше на самолет похоже.
— Там, внизу, очень красиво, Мун. Погоди, вот скоро увидишь сады КейАра… — обернулась к ней Элси.
— Не нужны мне никакие сады! — Взгляд Мун снова устремился к экранам, показывавшим открытый космос; ее тянуло туда, точно железо к магниту. — Мне нужно домой!
Кресс тяжелым осуждающим взглядом посмотрел на Элсевиер; та отвернулась.
— Подожди, вот поговорим с КейАром, Мун, и ты все поймешь…
Глава 20
Они погрузились на «челнок» почти последними, в самом хвосте длинной очереди. Через пневматические двери Мун видела бочкообразный внутренний салон, действительно похожий на салон самолета, как и говорил Кресс. Это был «самолет», который с помощью компьютера то сажали на планету, то снова выводили на орбиту. Посадочным «окном» для него служила специальная шахта диаметром 30 м, выходившая прямо в промышленную зону Харему.
Их проводили к рядам кресел на второй палубе. Стены были прозрачными, и Мун могла видеть под собой туманную поверхность планеты, основными цветами которой были голубой и хаки. Она попыталась представить себе ее величину и плотность, ее атмосферу и тому подобное, чтобы не думать, как немыслимо все-таки они далеко от земли. Здесь, на борту «челнока», ни один человек не «плавал» в невесомости над своим креслом; жители Харему говорили не без гордости, что избавляться от гравитационного притяжения вредно, а потому человек должен ощущать его всегда.
Наконец двери были плотно закрыты, «челнок» высвободился из объятий станции и начал падать вниз по скоростной шахте. Мун сидела, тупо слушая невнятный говор вокруг, по большей части ей непонятный; она и не пыталась вникнуть ни во что; ее заворожило зрелище поднимающейся им навстречу планеты, готовой встретить их и принять. Сейчас Харему напоминала довольно бесформенную тарелку, окутанную облаками, края которой все расширялись, а поверхность становилась видна все более четко. Наконец Элси вполголоса что-то сказала Мун и показала вниз, на блестящие синие воды моря и зелено-охряные пятна островов; острова были такие большие, что казались порой больше самого моря. Один из них, прямо под ними, все увеличивался, пока не заполнил собой все видимое пространство и не разделился на множество разных земель — гор, лесов, возделанных и освещенных утренним солнцем полей… А потом, прежде чем Мун успела осознать это, хрупкое кольцо города, огни которого расплывались в сумерках, выплыло из концентрических кругов, нарисованных посреди обширной, лишенной деревьев долины…
— …И посадочная площадка! — услыхала она слова Элсевиер.
В последний миг у нее возникло такое чувство, будто рука неведомого гиганта выхватила их прямо из воздуха — еще до того, как «челнок» сел в самый центр светящейся сетки, которой было расчерчено поле, — перенесла куда-то в сторону, в одно из огромных, похожих на склад зданий, кольцом окружавших посадочную площадку, и, в конце концов, поставила на землю.
Толпа пассажиров хлынула из дверей выкрашенного приятными теплыми красками помещения космопорта. Мун чувствовала, что колени у нее подгибаются — здесь сила тяжести была немного больше, чем на Тиамат или в орбитальном городе, а может, просто затекли ноги… Ноги прямо-таки волочились по земле, хотя она очень старалась идти, как следует.