Солнцеравная
Шрифт:
— Можешь пропустить цветистые описания.
— Прошу прощения. Другой случай — знакомая моей госпожи болела и нуждалась в лекарстве, смягчающем страдания. Я слышал, что ваша служанка была мастерицей в таких…
— О да! Мастерицей! — оборвал меня шах. — Но не такой, как ей казалось!
Хохот его был громким и страшным. Все евнухи в комнате держались скованно, будто случившееся было ужаснее любых слов. В моих внутренностях словно разверзлась жуткая пропасть.
— Это три
— Варенье? — переспросил я, выигрывая время подумать.
Насрин-хатун видела меня с ней в тот день. Подарок от Пери был слабым поводом, особенно если помнить, что эти две женщины едва ли были знакомы.
— Отвечай!
Я изобразил затруднение:
— Прошу прощения, повелитель мира, но я наведался к ней, потому что болел. Она же была знаменита своими целебными средствами — вот я и попросил такое…
Насрин-хатун в комнате тогда не было, и она не сможет опровергнуть мое утверждение. Лишь бы я не загнал в капкан саму Хадидже.
— Дурацкий предлог. У вас во дворце есть аптекарь.
— Мне нужно было срочно, — сказал я. — Были трудности, о которых я не смею упоминать в царственном присутствии.
— Намекни.
Я надеялся, что шах испытает долю сочувствия к страдающему желудком, так как у него самого похожий недуг.
— Нечто, чьего излияния из меня я не в состоянии удержать…
— Понос? Не кокетничай.
— Прямо вода, царь мира.
— Лекарство у тебя дома?
— Нет. Она мне отказала.
Глаза его были холодными.
— Если тебе нечего бояться, почему ты так встревожен? Ты весь вспотел.
— Боялся, что как-нибудь оскорбил царственное величие. Ничто не мучит меня ужаснее этой мысли.
Шах обернулся к Пери:
— Ты знала, что он просил у одной из моих женщин лекарство?
— Нет, — сердито отвечала она. — Это возмутительно, что мой визирь обращается с личными просьбами к близкой вам женщине. Он будет наказан за такое нарушение.
Я сделал испуганное лицо и бросился к ногам шаха:
— Свет вселенной, умоляю о прощении!
— Встань, — сказал шах, и я медленно поднялся, не в силах убрать с лица ужас.
Я был взаправду испуган, как никогда в жизни, — за себя, за Пери и за Хадидже.
Шах подозвал стражника, выломавшего мою дверь. Тот вошел и низко поклонился.
— Твои люди нашли что-нибудь в его жилище?
— Ничего, кроме книги стихов, — сказал евнух. — Но к нему только что явился посыльный от врача.
Меня словно ударило — посыльный должен был отвести меня за ядом. Разум мой вдруг стал ясным и холодным, и я стал соображать, что я скажу, чтоб оправдаться в покупке отравы, решив, что даже ценой жизни использую единственный способ защитить Пери, может быть, и Хадидже — поклянусь, что сам решил отравить шаха.
— Что ему было нужно?
— Он сказал, что его
— Что с вами, евнухами, такое? — спросил шах. — Почему у вас вечные проблемы то с одного конца, то с другого?
— Пожалуйста, простите мое ничтожество.
Кто-то шепнул шаху на ухо, и он снова обратился ко мне:
— Ах вот что. Это ты оскопил себя сам?
— Да.
— Уродская история. Ты, верно, решил, что подтвердил этим свою верность раз и навсегда. Знай, что я потребую других проявлений верности.
— Чашм, — ответил я, склонив голову.
Шах обратился к Пери:
— Ты поняла, отчего я был столь придирчив? Неизвестно, когда убийца может нанести удар.
Его слова вонзились новой стрелой ужаса в мои внутренности.
— Свет вселенной мудр, — ответила Пери.
Шах казался польщенным.
— Я намерен вырвать с корнем любого возможного убийцу во дворце! — провозгласил он.
Лица придворных побелели от страха; молчание в комнате стало удушающим. Секунду я видел ледяные глаза Насрин-хатун.
Шах махнул рукой, отсылая меня.
— Позволяю твоему слуге уйти, — сказал он, не утруждаясь вспомнить мое имя. — Но тебе стоит в будущем приглядывать за ним.
Шагая через сады к дому Пери, я возносил самую горячую благодарность Богу за спасение. Светало, в кронах деревьев запевали птицы. Их веселая музыка наполняла меня сладостным облегчением.
Когда вернулась Пери, лицо ее было замкнутым. Она велела мне прийти в ту самую укромную комнату и захлопнула дверь. Не садясь, она стояла возле меня — так близко, что я чуял острый запах страха, исходивший от ее тела.
— Джавахир, ты что, с ума сошел?
Я не обратил внимания на ее гнев:
— Так добывались сведения.
— Почему ты не сказал мне о ней?
— Я намекнул вам на свой источник. Мне казалось, незнание защитит и вас, и ее.
— Это та же, которая передала тебе пилюлю?
— Именно.
— Что еще ты хотел выяснить?
— Все о личных привычках шаха.
Она нахмурилась так, что лицо ее стало словно готовое к бою оружие.
— Он едва не поймал нас. Теперь он станет еще осторожнее, и все из-за тебя.
— Что вы хотите сказать?
— Что ты перешел границы дозволенного.
— Адский огонь! Как еще я мог добыть вам такие сведения?
Она обвиняюще ткнула пальцем в мою сторону:
— Тебе надо было сказать, когда ты шел на такой риск. Ты нарушил наше главное правило, все это время скрывая от меня свои действия.
— Я хотел уберечь всех нас. Это моя работа.
— Ты просто осел! — внезапно расхохоталась она безрадостным смехом, — ведешь себя как всезнайка!
Настроение у меня было не то, чтобы выслушивать такие обвинения, даже справедливые. Я отвернулся, будто от скверного запаха.