Современные болгарские повести
Шрифт:
Там, в этой книге, было записано и бабушкино землетрясение. Легкая конвульсия, последнее содрогание — и бабушка смирилась. Хотя и была такой непримиримой, такой сильной во всех жизненных испытаниях.
Перед тем как уснуть, я наконец принял решение. Не дожидаясь вопросов, я сам скажу жене:
— Оставь меня, пожалуйста, в покое. Ничего из того, что ты от меня требуешь, я делать не буду. Не могу, и все. Неужели ты не понимаешь, как это для меня унизительно?
Наутро я проснулся лишь в девять часов. Жена ушла на работу, не разбудив меня — в первый раз за всю нашу совместную жизнь. Но завтрак, как всегда,
Чтобы отвлечься, я просмотрел журналы, дожидавшиеся меня на письменном столе. Мои журналы по химии жизни, к которым я вот уже две недели не притрагивался. Как всегда — последние новости со всего мира. Факты, которые несколько десятилетий назад показались бы невероятными и непостижимыми. Я работал до самого обеда, но все это время разум сопротивлялся, душа была пуста. Вновь и вновь мной овладевала тревожная, невыносимая мысль — то ли это, что я ищу? И не ошибся ли я все-таки дорогой, чего в свое время так опасалась бабушка? Сейчас мне кажется, что я, по крайней мере, знаю главное — никогда, пока существует мир, не будет получена искусственная жизнь в колбах и пробирках. Жизнь создается и исчезает лишь внутри вечного бытия. И не может иметь другого возраста, кроме бесконечности. Ее рождение и смерть — это то же, что рождение и смерть любой вселенной. Но в то утро в голове у меня все смешалось, ум кипел, не приходя ни к чему. Я понимал, конечно, что жизнь — это до какой-то степени и химия тоже. Но до какой? До той, где кончается также и физика? Это уже казалось мне совершенно абсурдным.
Как всегда, жена вернулась домой около пяти. Лицо ее казалось восковым, до того оно было холодно и бесчувственно. Не сказав ни слова, она ушла в кухню и провозилась там до вечера. По некоторым доносившимся до меня звукам я понял, что она что-то готовит. Делала она это по рецептам поваренных книг, довольно посредственно, без капли вкуса и воображения. Обедал я обычно один, но ужинали мы всегда вместе.
Около восьми она показалась на пороге моего кабинета. Лицо ее, хотя и разрумянилось у плиты, оставалось все таким же бесчувственным.
— Ужинать хочешь? — спросила она.
— Нет! — ответил я кратко.
— Почему?
— Почему! Не вижу смысла.
Она прекрасно меня поняла. В ее холодных глазах что-то дрогнуло.
— Думаешь, мы погибнем?
— Не думаю, — ответил я. — Но война есть война. Никто не ходит в атаку с набитым брюхом.
Секунду поколебавшись, она вошла. Походка ее была довольно унылой, я бы даже сказал, беспомощной. Это меня в какой-то степени удовлетворило — значит, не такая уж она каменная.
— Я отвезла Донку на дачу, — проговорила она. — Конечно, вместе с Владко, ради него я и пошла на этот компромисс. Больше ничего я сделать не вправе.
У нас была крохотная дачка — финский домик — где-то возле Лыкатника. В этом году мы еще там не были. Надо признать, жена нашла неплохое место, чтобы укрыть внука. Нашего внука, к которому я, по правде говоря, не испытываю слишком сильных дедовских чувств. Дачка была словно специально создана для землетрясений, могла покривиться, растрескаться, но рухнуть — ни в коем случае.
Сейчас мне больше уже не хотелось сидеть одному, в тишине, со своими путаными мыслями. Одиночество не приводит
— А ты почему не осталась с ними?
— Ни за что! — ответила она раздраженно. — Исключение я могу сделать только для Владко, больше ни для кого.
«Для Владко», «больше ни для кого» — все это мне было понятно. Жена не слишком любила нашу ленивую дочку. В прошлом году Донка развелась с мужем, но вернуться к нам не захотела, хотя у нас и была свободная комната. Сильно подозреваю, что тут не обошлось без жены. Пока они разводились, она не проронила ни слова — явно сочувствовала зятю.
— Ты выходил сегодня? — внезапно спросила она.
— Нет, — ответил я, с трудом скрывая враждебность.
— Почему?
— Сколько раз можно повторять? Не вижу смысла!
— Но ведь мы договорились. Я всегда выполняю свои обещания. Да и ты до сих пор тоже.
Это было верно. И все же в наших временных соглашениях на компромисс обычно шел я, а не она.
— Неужели ты не понимаешь, в каком я окажусь глупом положении? — сказал я. — Сейчас и без того развелось слишком много суеверий. Духи, спиритические сеансы, знаки зодиака, гороскопы. Те, на кого ты рассчитываешь, в ответ на мои слова только скептически усмехнутся, словно речь идет о пресловутой петричской знахарке. Хотя сами в глубине души скорее всего мне поверят.
— И постараются укрыться от землетрясения? — В глазах ее что-то блеснуло.
— Нет, вряд ли. Люди ужасно непоследовательны. Уверен, что многие убежденные безбожники тайком шепчут молитвы. Так же как многие верующие в глубине души ненавидят своего бога…
Нет, ее ум не мог переварить этих простых истин. Ведь они грозили разрушить упорядоченность ее внутреннего мира. Но в тот вечер она только взглянула на меня и, словно переутомившийся генерал, опустилась в кресло.
— Не могу понять! — пробормотала она уныло. — Решительно не могу!.. Иметь в руках такое веское доказательство, такой невероятный козырь — и не воспользоваться.
Я начал терять терпение. Ну как вбить в эту гранитную башку такую простую вещь?
— Какое, к черту, доказательство! — почти крикнул я. — Пусть даже сам Келдыш подпишет мои предварительные показания, все скажут, что один случай еще ни о чем не говорит. И что это никакое не доказательство, тем более что он противоречит основным законам.
— Каким основным законам? — спросила жена враждебно.
— Ну, скажем, физическим. Все тут же в один голос закаркают, что я занимаюсь метафизикой.
В глазах ее опять блеснуло что-то живое.
— А тебе не приходила в голову простая мысль, что метафизика — это, в сущности, неизученная часть физики. Вроде обратной стороны Луны.
Тем наш разговор и окончился. Словно бы испугавшись чего-то, никто из нас не решился добавить ни слова. Ужинать мы не стали. Молча уселись у телевизора в тайной надежде забыть о неприятных мыслях. Или хотя бы притупить невыносимое чувство ожидания. Но передача оказалась слишком скучной. Именно ее будничность, ее полная отчужденность от подлинных человеческих волнений навела меня на неожиданную мысль: какое там, к черту, землетрясение? Конечно же, ничего не случится. Чудес на свете не бывает и никогда не будет! И тут же я почувствовал какую-то сильную боль внутри, какой-то мучительный спазм. Нет, нет, оно должно произойти! Даже если оно похоронит нас под развалинами. Должно — во имя истины. И во имя надежды. Человек не может вечно оставаться слепым к огромному окружающему нас миру.