Страсти по рыжей фурии
Шрифт:
Он лежал совершенно спокойно на белоснежном стерильном больничном белье, укрытый тонкой, но твердой от крахмала простыней, которая начинала шуршать при каждом прикосновении. Лежал так, будто отдыхал в теплый субботний вечер, и только исколотые капельницами руки и бледное, темное лицо напоминали о том, что в воскресенье утром он, наверное, встать не сможет.
– Митя, я тебя люблю, – в который раз повторила я, сидя у его изголовья.
Он говорил, слышал, все понимал, но почему-то устало и равнодушно продолжал разглядывать крашеный
– Митя...
– Таня, я тебя тоже люблю, – тихо, спокойно наконец ответил он.
– Я боюсь, что ты из-за этого сумасшедшего негодяя возненавидишь меня.
– Я никого не ненавижу.
– Митя... Слова такие глупые, жалкие, ими никак не передать то, что я чувствую к тебе. В тебе вся моя жизнь. – Я осыпала поцелуями его ладонь, окропив ее заодно слезами.
– Так мокро... будто дождик брызнул, – слабо улыбнулся он и тихонько вытер ладонь о шуршащую простыню. – Ты не плачь. Все будет хорошо.
– Как хорошо, что хорошо? – с бессильным отчаянием спросила я.
– Все. Пройдет время, и ты успокоишься и не будешь больше плакать. Станешь радоваться солнышку, небу, свежему ветру...
– Ты это так говоришь... Я даже не могу сказать, какты это говоришь... Как будто дальше я буду жить без тебя!
– Таня, миленькая... Кто кого сейчас должен успокаивать? – Он вздохнул с трудом. – Ты просто маленькая эгоистка, требуешь невесть чего у умирающего человека. Прости... но сейчас я не могу сказать тебе ничего оптимистического.
– Нет, это ты меня прости... Ведь все из-за меня произошло!
Он улыбнулся уголками губ, ничего не ответил.
– Митя...
Он молчал, но я знала, что он меня слышит.
– Помнишь, ты несколько раз делал мне предложение? Я все смеялась, отнекивалась, тянула время... Митя, я согласна! Я хочу быть твоей, совсем твоей, чтобы всегда быть только твоей... Твоей женой.
Уголки губ опять дрогнули, но глаза упрямо шарили по потолку.
– Хорошо.
– Что, ты согласен?
– Да, – чуть помедлив, устало ответил он. – Если я выйду отсюда, мы поженимся.
Повисла пауза, нарушаемая только гудением многочисленных приборов, поддерживающих жизнь моего возлюбленного. Я бы хотела, чтобы Митя сам сказал мне эти слова, вновь произнес свое предложение, но он продолжал напряженно рассматривать светло-зеленый потолок... «Маленькая эгоистка...» Нет, Митя не прав. Как бы я хотела исполнить все его желания, все то, о чем он мечтал когда-то... Невозможно, невозможно, чтобы я опоздала!
К вечеру доктор со старинным русским именем Савелий беседовал со мной в больничном буфете. Мы говорили о каких-то пустяках сначала, потом, когда он наконец увидел, что я расправилась со своим жалким ужином – стаканом кефира и булочкой,
– Танита, вы должны быть ко всему готовы...
– Да, я понимаю, – спокойно ответила я, хотя внутри меня все задрожало. – Сколько еще?
– День, от силы два. Операция не поможет. Я хотел вам сказать это раньше, но тогда была небольшая надежда, что, возможно, процесс будет развиваться в ином направлении. Теперь же этой надежды нет.
– Совсем... совсем никакой надежды? – Я еще не верила услышанному. Вернее, не хотела верить.
– Держитесь. – Доктор холодно и пристально смотрел мне в глаза, и под его мрачным взглядом я не могла позволить себе расслабиться, впасть в истерику.
– Что же делать? – растерянно спросила я.
– Ничего не надо делать. Все произойдет само. Медицина в этом случае бессильна, жестоко терзать уже истерзанный организм.
– Жестоко ничего не делать! – попыталась возразить я, но мой собеседник остановил меня ледяным взглядом. – Сколько надо заплатить? Я готова, сколько угодно...
– Ни за какие деньги вашему Мите уже не поможешь. Держитесь.
Доктор Савелий хотел встать, но какая-то неясная мысль не давала мне покоя.
– Нет, постойте! Я о другом... Нас ведь могут здесь обвенчать?
– О чем вы?
– Хотя бы один час, одну минутку быть его женой, быть с ним единым целым, чтобы даже в загробной жизни...
– Поговорите с отцом Георгием, – ласково прервал он меня. – Я, со своей стороны, никаких противопоказаний для церемонии не вижу. Кажется, я сам подсказал вам это в прошлом разговоре.
– Савелий, почему он... почему Митя сейчас так безразличен ко мне?
– Милочка, ну вы даете! – развел он руками. – Человек при смерти, а вы от него требуете...
– Да, все понимаю. Но раньше, сколько я его помню, он думал только обо мне, он мечтал о свадьбе, он... Нет, даже невозможно описать... Митя просто дышал мной!
– Охотно верю. – Он царапнул меня тем особенным взглядом, которым смотрели на меня окружающие люди все последние дни.
– Отчего же теперь такая перемена, словно и не было ничего этого раньше?
– Только в любовных романах да в дешевом кино влюбленные страстно целуются на смертном одре. В жизни все по-другому, я уж повидал. Ваш Митя умирает, ему не до возвышенностей всяких. Сейчас его невеста – смерть, уж извините за пошлое поэтическое сравнение.
– Нет... – Я закрыла лицо ладонями и на какое-то время оцепенела вся. Сбывалось то, во что я отказывалась верить, – я была совершенно бессильна и беспомощна перед судьбой.
Отца Георгия я нашла в терапевтическом отделении – он сидел в окружении старушек и о чем-то доверительно беседовал с ними. На миг я почувствовала раздражение – столько немощных, дряхлых, никому не нужных старушек продолжали упорно жить, перетирая деснами больничную пищу, в то время как молодые, полные надежд и планов люди уходят в небытие.