Святая Русь - Сын Александра Невского
Шрифт:
– Пробовала, доченька. Приводила одну ведунью. Мой-то мертвецки пьяным спал, а бабка над ним заговор шептала. В конце заверила: «Теперь питейную избу за версту будет обходить». А Гришка мой оклемался, шапку в охапку - и опять к бражникам ударился.
– Выходит, не каждая знахарка запой снимает.
– А я так мекаю: никакая. Кто с младых лет к винцу пристрастился, того, как горбатого, могила исправит.
И всё же Авдотья шибко не бранилась: супруг между запоями и двор подновил, и огород привел в порядок, и сена для коровы раздобыл.
И
Авдотья удовлетворенно высказывала:
– Не чаяла, что у Палагеи такая дочка работящая. Ты уж не серчай, но мать твоя никогда доброй хозяйкой не была. Прости ее, грешную, Господи. А ты с лица хоть и в Палагею, но честь свою блюдешь и на всякий труд спорая. Да хранит тебя Бог.
– Хранит, тетя Авдотья. Никто меня не обижает.
– Всегда бы так, да токмо будь усторожлива. Нельзя тебе одной по городу ходить. Мало ли худых людей.
– Ты это к чему, тетя Авдотья?
– А к тому, доченька. Красным девицам не принято без пригляду гулять. Другие-то и шагу ступить без отца или матери не могут. А ты, почитай, с малых лет одна одинешенька по улицам бегаешь. Опасись!
* * *
Ковриге на Покров шестьдесят стукнет, но на здоровье не жалуется. Крепок Мелентий! Некоторые в эти лета от разных недугов валятся, а Коврига - хоть куда с добром.
– Кому жить, а кому гнить. Бог меня не забывает, - довольно говаривал Мелентий.
А вот супруга его была квелой, и за последние годы превратилась в немощную старуху. Но Коврига шибко не горевал: свою постель он нередко делил с сенными девками. Правда, они уже далеко не первой свежести, но разве можно их сравнивать со своей Матреной Савельевной, коя одной ногой в могиле стоит. Никак нельзя! Девки - что сотовый медок. Когда молодая голубит, будто в раю находишься.
Перед глазами Мелентия вдруг всплыла «сиротинушка». Смачная девка, вот бы такую обабить. А что? Проще пареной репы. За девку заступиться некому, ни отца, ни матери, ни брата. Надо одну сенную девку - перестарку за холопа замуж выдать, а на ее место взять юную сиротку. Рада будет. Какой босячке не захочется в богатых хоромах пожить? Да токмо пальцем помани.
На другой день к Марийкиной избе подъехал на пегом коне боярский дружинник, Сергуня Шибан и, к своему удивлению, увидел на крыльце известного всему городу Гришку Малыгу, кой совсем недавно у боярина Ковриги новую изразцовую печь выкладывал.
– А ты чего здесь делаешь?
– Аль не видишь? Мережу плету.
В последние дни Гришка был трезв.
– Не слепой. Чего, сказываю, тебя сюда занесло?
– Судьба, Шибан. От нее, как от мухи, не отмахнешься. Кому что Бог даст. Сгорела моя изба, а Марийка приютила. Глядишь, под
– И печалится неча, коль дармовую избу обрел.
– Да разве то изба? Ты б мою посмотрел. Всему городу на загляденье. Терем! Вот и выходит: чужую печаль и с хлебом съешь, а своя и с калачом в горло нейдет. Я в свою избу всю душу вложил, дивной резьбой изукрасил. Да и что говорить.
– Верю, Гришка, топором ты изрядно владеешь… А Марийка где?
– В огороде с моей старухой.
– Покличь.
На предложение боярина Ковриги Марийка, памятуя предсмертный наказ бабки Пистимеи, наотрез отказалась:
– Мне и здесь хорошо.
– Вот, неразумная, - покачал головой Шибан.
– В богатых хоромах будешь жить, в шелках и бархатах ходить, сладко трапезовать.
Гришка Малыга сидел, плел снасть и про себя посмеивался: золотые горы сулит Шибан. Выходит неспроста. Ковриге, знать, новая девка для утех понадобилась. Ишь как Шибан Марийку улещает. Лишь бы она выстояла, а коль на боярские сказки прельститься, придется ввязаться.
Марийка же (молодец, девка!) молвила:
– Скажи своему боярину, добрый человек, что благодарствую. То - честь немалая. Но в служанки к нему не пойду. Мне и своя изба мила.
Марийка поклонилась боярскому послужильцу в пояс и убежала в огород.
– Чудеса, - крутанул головой Шибан.
– Не ожидал такого от девки.
– Чужая душа не гумно: не заглянешь. А ты-то мекал, что раз дочь гулящей Палашки, то и чадо по той же стезе пойдет. Не выгорело, Шибан. У каждой пташки свои замашки, хе-хе.
– Буде зубы скалить, баюн, - хмуро изронил послужилец и повернул коня к боярским хоромам.
Мелентий ушам своим не поверил. Нищая девка на богатства не позарилась. Да то уму непостижимо! Но такое с рук Марийке не сойдет. Не тот Коврига человек, дабы лакомая девка от него упорхнула.
– Ты вот что, Сергуня, - молвил боярин, малость подумав.
– Выследи оную гордячку и приволоки силом. Но чтоб никто не узрел, - ни Гришка, ни баба его, ни другой любой зевака.
– То дело непростое, боярин. Днем - всюду люд, а ночью Марийка в избе с погорельцами. Ума не приложу, - развел руками Шибан.
– А ты приложи, Сергуня. И чтоб поборзей!
– прикрикнул Мелентий.
– А когда девку возьмешь, то в хоромы не доставляй.
– А куда ж, боярин?
– вконец озаботился послужилец. Чудит же, Мелентий Петрович!
– Доставь в мое вотчинное село. И дабы ни одна душа не ведала!
– Добро, боярин, - кивнул Сергуня. Однако лицо его было неспокойным и кислым: не так-то просто девку похитить.
Несколько дней Шибан выслеживал Марийку, и, наконец-то, ему сопутствовала удача: девушка пришла к могиле матери на кладбище. Оно было старинным, заросшим кустами и деревьями.
Сергуня привязал коня к ограде погоста и крадучись пошел меж деревянных крестов и могил. Ему помогал сам Бог. Глухо, пустынно, сумеречно.