Тайная канцелярия при Петре Великом
Шрифт:
«Та его храбрость и премудрость, – размышлял, слушая те похвалы и сердясь все более и более Самуил, – дадеся ему, Петру I, от Бога не ради его, но молитв ради святых божиих угодников и всех благочестивых христиан, и дух святый и недостойными действует». И, выскочив из-за перегородки, Выморков закричал:
– Пропал проклятый еретик!
Все остолбенели.
– Что это у вас некакой проклятый раскольник? Или сумасбродный, што ль? – первый заговорил подьячий.
– Вы сами проклятые раскольники! – кричал монах, уходя в свой чулан и захлопывая за собою двери.
Гости струхнули не на шутку и, «не мешкав ни мало», оставили келью.
– Противно,
Селиверст стал его унимать:
– Полно, дурак, врать; за такие слова тебя свяжут.
– Теперь государя нет, бояться некого.
– О, дурак, дурак, – продолжал Селиверст, – хотя государя и не стало, да страх его остался! Вишь, что проклятый врет, – заметил казначей, обращаясь к зрителям Выморкова, – нельзя у вас сидеть!
Петр и Савватий сами это видели; давно они тяготились сожительством «не то раскольника, не то сумасбродного монаха», и в тот же вечер обратились к казначею Селиверсту с просьбой, чтоб он попросил архимандрита удалить Выморкова из монастыря. «Он вовсе непотребен, – жаловались приятели, – всегда бранится».
– Плюньте вы на него: бранит он Стефана Рязанского или Синод… я в это дело не вступаюсь, – отвечал Селиверст, – будет нарекание от братии, будто изгоняю я по ненависти монахов из монастыря напрасно…
Между тем Самуил провел наступившую ночь в труде: он писал давно задуманное им «проклятие во вслед нисшедшему во ад антихристу». Письмо не удалось. Он, по обыкновению своему, перечеркивал написанное, рвал бумагу, начинал писать сызнова, и только поутру 9 февраля 1725 года, во вторник, по приходе от часов, удалось ему вполне, по его же выражению, успокоить совесть: в самое короткое время он написал следующее:
«Злочестивый, уподобльшийся самому антихристу, мерзости запустения, стоящей на месте святе, и восхитившему божескую и святительскую власть, бывый соблазнитель и губитель душ христианских, прегордостным безумием надменный держатель в. ц. п. б. п. всескверный и. [61] со своими бывшими единомудрствующими да будет проклят.
61
«Всероссийского царства попущением Божиим, Петр всескверный император». (Прим. автора.)
Писано лета Господня 1725, месяца февруария в 9 день».
Самуил вынес это письмо к своему сожителю, Петру. Тот, вместе с Савватием, только что вернулись из церкви; на столе стояла похлебка. Савватий мирно занят был крошением в нее огурцов, и готовились с Петром завтракать.
– Читай да сам разумевай! – сказал Выморков, подавая письмо иеромонаху Петру и не объясняя ему таинственных литер, в чаянии, что тот, не раз уже слышавший его выходки против государя, сам уразумеет, кто в письме проклинается.
– Не знаю, что здесь написано, – сказал Петр, поглядев на письмо, которое и не мог узнать, так как не умел разбирать писанное по-русски.
– Что написано в письме «всескверный», – объяснил Самуил, отвращаясь от своего товарища, – и на то толк бывал великий, а ныне надлежит всескверный, всескверный, всескверный – и да будет тако!
Но Петр не обратил внимания ни на Самуила, ни на его объяснение, письмо бросил на стол и сел есть; но потом, чтоб не подмочить письма, снял его со стола и положил на окно.
Между тем
«Мнил я (в это время), – говорил Самуил, – о святейшем синоде, что, про императорское величество, то по своей воле сделал, хотя было так и не надобно, и хотя ж архиереи подписывались и служили ему в том, однако ж иные знатно от конечного неразумия, а иные и страха ради, тако ж и Петр страха ради отвержеся Христа, а другие и сластолюбия ради, что он их жаловал многими деньгами. А будет того не сделалось, и то написанное на бумажке поставится в дело, а я бы отрекся от совокупления их, и аще бе Бог унес в горы плакался бы о том». Мысль о наказании за письмо, буде оно попадется людям неприязненным, не страшила Самуила, частью потому, думалось ему, что они «уничтожат (письмо) и так, собака-де брешет, а владыка едет, есть кого и слушать, а брать меня за то под караул либо к розыску не станут…»
Несчастный, однако, горько ошибся. В келью вошел иеродиакон Иерофей Оглобля, подошел случайно к окну, увидал письмо, прочел его – и судьба монаха Самуила Выморкова была решена.
11
«Императора Петра I не стало, да страх его остался!»
Дальнейшую судьбу Самуила Выморкова нам не приходится рассказывать подробно; она вполне обща всем тем, которым в те годы доводилось впадать в подобные преступления. Самый ход следствия, суда и осуждения над ним не представляет ничего особенного. Выше, в настоящей книге, нами уже довольно было передано «дел, вершенных в Розыскных дел тайной канцелярии, 1720–1725 гг.», поэтому, избегая всяких подробностей о формальной стороне производства дела и указаний на тогдашний канцелярский порядок, приведем лишь самые существенные данные.
Мы оставили Иерофея Оглоблю читающим письмо Самуила. Из литер он прочел: веди – всероссийский, цы – царь, покой – Петр; не мог догадаться только, что значит буки да иже; но для него было довольно и того, что найденное им письмо, во всяком случае, было «противно». О «бездельных хулах» Самуила, как кажется, Оглобля уже слышал, поэтому он легко догадался, что и новые хулы написаны не кем другим, как тем же Выморковым. Впрочем, тот и не скрывался.
На первый же вопрос иеродиакона:
– Ты оное письмо писал?
Выморков прямо отвечал:
– Я.
– А я за государя своего умру! Для чего, проклятый Самуил, так пишешь? – говорил Оглобля и спешил с доносом к начальству.
– Сам ты проклятый! – кричал ему вслед Выморков.
Архимандрит всполошился, послали за инквизитором, тот немедленно произвел в келье Выморкова обыск. При обыске ничего, кроме известного уже нам начала повести «К пресветлейшей государыне», не было найдено.
Самуил не заперся ни пред инквизитором, ни пред архимандритом; тому и другому объявил, что письмо писано им самим, без всякого совета с чьей бы то ни было стороны и без всякого содействия, но затем в объяснение того, в «какой силе письмо то писано», он не вошел. В тот же день его посадили на «чепь».