Территория отсутствия
Шрифт:
Рекламщик с ловкостью официанта выудил из необъятного кармана штанин другую коробочку копию первой, лихо поддел крышку, одарил каждого малосольным пупырчатым огурцом, не забыв про себя.
— Еще по сто — это вам, для передышки, а я пока пошевелю мозгами. За удачу! — и чокнулся своим рыночным огурцом с парой стеклянных боков. Его сестра послушно сделала глоток, захрустела душистой закуской.
Спорить в такой ситуации было глупо. Геннадий выпил, надкусил крепкую, пахнущую укропом и чесноком огуречную плоть. Водка грела, приятно обволакивая мозги и желудок. Над головой неспешно плыли кучерявые облака, вокруг беспечно чирикали птицы, лицо ласкал ветерок, перед глазами маячила красивая женщина, под боком аппетитно хрустел огурцом давний
— План следующий, — прорезался Елисеев, — сейчас вас обоих отвожу к себе...
— Лучше ко мне, — встряла сестра. — У тебя консьержка. Она любопытная, вредная, помешана на политике да к тому же сплетница. Наверняка сразу узнает Геннадия. Думаю, ему ни к чему там светиться. А в моих выселках никому ни до кого дела нет.
— Логично, — кивнул брат, — поправка принимается. Отвожу вас на Полетаева, потом обратно сюда. Наведу тут порядок и к вам.
— Какой порядок? — тупо спросил виновник переполоха.
— Полный. В подробности, извините, вдаваться не буду, но, надеюсь, неприятностей мы избежим.
Депутатский желудок внезапно сдавило спазмом, к горлу подкатила тошнота, и Геннадия вырвало прямо под ноги, на майскую зеленую травку, подъянтаренную желтизной одуванчиков. Правую кроссовку заляпало мерзостью, от которой тут же опять стошнило. Рвота мучила минут десять, слезы, смешиваясь с соплями, текли по подбородку, вызывая острую жалость к себе и страх от непонимания, что происходит. Его мутило, корчило, крутило — казалось, этому кошмару не будет конца. Потом выворачивать наизнанку перестало. На голову, лицо и в сложенные лодочкой ладони полилась прохладная вода.
— Бывает хуже, — коротко заметил Дмитрий, аккуратно наворачивая на горлышко пластиковой бутылки синий колпачок.
Перед глазами мученика вспорхнули загорелые руки и принялись бережно отирать лицо приятно пахнущей вафельной тканью. Прикосновения были такими нежными и осторожными, что невольно вызывали слезу. Страдалец на мгновение ощутил себя умытым любимым ребенком, согретым первой лаской юнцом, умиротворенным любовником — кем угодно, но только не бледным, заблеванным слабаком, едва державшимся на ногах.
— Вы сильный человек, — шепнул в ухо мягкий голос. — Сильный и смелый, такие встречаются редко. Спасибо, — она, несомненно, бесстыдно льстила, но внимать этому бесстыдству хотелось бесконечно.
— Ну что, едем? — спросил рекламщик.
— Да, — твердо ответил умытый герой и первым шагнул к джипу.
* * *
Панельная хрущоба в Кузьминках никак не соответствовала той, которая здесь проживала. Убогость дома и околотка скрашивали лишь роскошный сиреневый куст у подъезда да трогательные горшочки с вьюнками на свежевыкрашенных стенах внутри.
— У вас тут очень мило, — покривил душой депутат. — А почему без консьержки? Мне, кажется, с ней безопаснее.
— В соседнем доме префект живет, иногда и нам с барского стола перепадает. Вот ремонт недавно сделали. Горшки развесила Антонина Романовна с первого этажа, она цветы разводит, говорит, в квартире девать уже некуда.
А консьержку заводить нет нужды. Народ тут простой, не богатый, все друг друга знают, чужого заметят сразу. Да он сюда вряд ли и сунется: поживиться особенно нечем. — «У нас никому ни до кого дела нет», — вспомнилось гостю, шагавшему по чистым выщербленным ступеням следом наверх. — Но при этом никто не сует нос в чужие дела, — добавила Ольга, остановилась перед коричневой дверью, отличавшейся от других разве что цветом и скудностью кнопок на дерматине, вставила ключ в замочную скважину, пару раз повернула, нажала на ручку и обыденно пригласила: — Входите.
Он тщательно вытер ноги о плетеный из разноцветных лоскутов круглый половичок
Дыхание перехватило сразу, как только вошел в квартиру. Память вспышкой осветила прошлое, но не ослепила — обострила зрение, выхватившее с зоркостью лупы то, от чего так бешено заколотилось вдруг сердце. Деревянная вешалка с одиноким светлым плащом, чуть потраченный молью овальный напольный коврик зеленого цвета, колченогая тумбочка с бормочущим допотопным приемником, зеркало в массивной дубовой раме, пришпиленная к полосатым обоям записка «Буду в восемь, жди!» — все точно срисовано с того дома, где он хотел тогда навек поселиться. И запах, от которого лет двадцать назад кружилась до одури голова...
Хозяйка подошла к окну, распахнула форточку. Свежий утренний воздух тут же принялся разгонять аромат, которым хотелось надышаться впрок, запастись. Так, в девяностом мать запасалась всем, без чего не прожить нормальному человеку.
— Пусть выветрится, а мы пока кофе попьем. У меня есть настоящий рижский бальзам, любите кофе с бальзамом?
— Я сандаловый запах люблю, — неожиданно для себя признался гость, тащась хозяйкиным хвостом по квартире. — Двадцать лет назад у меня был друг, помешанный на ароматизированных палочках. Где он их тогда доставал, ума не приложу, но жег постоянно. Этой страстью заразился и я. Сейчас ваш запах вернул меня в юность.
Хозяйка понятливо кивнула и приоткрыла белую дверь.
— Вот ванная, вот полотенце, жидкое мыло на полке. Займитесь собой, а я займусь завтраком. Предпочитаете омлет, яичницу или вареные яйца всмятку?
— Крутые.
— Тогда у вас достаточно времени даже на душ.
Умываясь, он яростно хлестал себя по щекам, резко переключал краны с горячей и холодной водой в надежде, что все это снится. Наивные манипуляции доказывали, что происходящее — явь, а сон здесь — мечта идиота, который запутался в ситуации, точно шмель в паутине: вырваться силенок, пожалуй, и хватит, да «ткач» завораживает, заставляя забыться.
Геннадий Козел давно уже распрощался с розовыми очками, в которых таращился когда-то на мир, и в свои тридцать семь твердо усвоил, что прошлое с настоящим если когда и сходятся, то это — случайное пересечение различных витков спирали, по какой крутится жизнь, совпадений тут быть не может. Здесь же совпадало все: от имени и текста записки на полосатых обоях до цвета этих самых полосок и «Поморина», которым сейчас не пользуются даже древние бабки. Он взял со стеклянной полки тюбик, выдавил на указательный палец белую змейку, с силой потер зубы и десны. Кто бы сказал, что такое с ним может случиться, схлопотал бы тут же по морде. Жесткий прагматик, далекий от сантиментов, умник, вечно просчитывающий наперед чужие ходы, отличный психолог, способный многим туманить мозги, оказался беззащитным перед одной — той, что дурманила голову ему самому. В чем секрет такого дурмана, понять оказалось трудно. То ли пьянили имя, улыбка и запах, то ли тоска по юности, то ли презрение к зрелости, безумная гонка в завтра, неистребимая тяга к вчера — тут и черту не разобраться. Но эта странная девушка, вдруг возникшая на его пути, будто шла с ним рядом всегда, совмещая в себе одной сразу двоих — ту, которую никак не забыть, и ту, кого не встретить нельзя. Теперь прилепилась и третья, уверявшая, что способна гордиться убийцей. И все, с той самой первой случайной встречи в студии до жирной трясущейся задницы под березой — все выходило неотвратимым, тем, что в народе зовется судьбой. Фаталист тщательно прополоскал рот, осторожно промокнул лицо полотенцем, памятуя, что вытираться насухо вредно для кожи, пригладил пятерней влажные волосы, придирчиво оглядел себя в зеркале, улыбнулся довольно и вышел, наконец, из ванной, аккуратно прикрыв дверь. А за дверью, некстати вспомнив, что ухмыляться своему отражению — плохая примета, снова запаниковал, испытывая острое желание вновь почувствовать прикосновения смуглых рук, вселявших уверенность и силу, в которых он так сегодня нуждался.