Тираны. Императрица
Шрифт:
— Ничего не чепуха! — вспыхнула вдруг Орхидея. — Кстати, ты сказала ему, где быть послезавтра?
Неожиданно вскочив со стула, тонкая и гибкая, как молодая ива, Лотос принялась тихонько пританцовывать, подпевая в такт своим плавным движениям:
Синяя юбка, красный платок —
Растила ее матушка, а выдаст за свинью.
Теряет, бедная, свою дочку.
Нарядный паланкин, да полно печали…
Орхидея испуганно глянула на дверь и махнула на сестру рукой:
— Тише ты! Мать
Сестрица с озорным упрямством продолжала выводить:
Выдать замуж — как выплеснуть воду за ворота,
Тоньше бумажного листа наша женская судьба!
Угомонившись, Лотос уселась на место, довольная собой.
— Передала ему все, в точности как ты сказала, не волнуйся! Он от радости чуть наши ворота не расцеловал! Ну, даже если мама узнает, с тобой-то ничего не сделает. Она у нас, сама знаешь, человек с мягким сердцем. Тебя не тронет, но сама умрет.
— Не говори так, даже в шутку. — Орхидея строго посмотрела на сестру.
— Извини, ты права, — мгновенно посерьезнела Лотос. Желая переменить тему, поинтересовалась: — Как думаешь, что тебе подарит на праздники твой любимый?
— Не знаю, — пожала Орхидея плечами. — У него ведь не так много денег. Да это и не важно.
— Как «не важно»?! — возмутилась Лотос. — Подарок — самое главное, им показывается отношение!
— И без этого понимаю, что он влюблен в меня, — нежно проговорила Орхидея. — И я сама, кажется, неравнодушна к этому парню. В подарке важнее не «что», а «от кого».
— Ну а все-таки, что ты ему приготовила? — не унималась сестра. — Знаю, ты вышивала по вечерам, когда мы уже уляжемся спать.
Орхидея молча протянула руку к ящику столика и достала светлый, рисового цвета, платок. Все так же ни слова не говоря, развернула его перед Лотос.
Та увидела вышитый в центре иероглиф «Орхидея»:
— Ты знаешь, сестра, — задумчиво сказала Лотос. — Пожалуй, ты права. Почему-то мне кажется, что пройдут годы, и самые именитые люди страны будут соревноваться за право получить от тебя в подарок нечто подобное.
Орхидея тихо вздохнула:
— Не говори глупостей, сестренка.
ГЛАВА 3
ОГРАБЛЕНИЕ ПО…
Едва дядюшка Чжень запер лавку, как Дун Ли, сложив руки и кланяясь, принялся отпрашиваться на сегодняшний вечер.
— Куда это ты собрался в такую непогоду? — недоуменно спросил хозяин и хитро прищурился. — Уж не на свидание ли?
Дун Ли смущенно опустил глаза.
— Ох уж эти современные нравы… — покачал головой старик. — В наше время девчонку было не вытащить из дома так запросто, даже в погожий денек. Увидишь ее раз в несколько месяцев, на рынке или в саду, да и то в сопровождении родни — считай, удача! А теперь? Мыслимое ли дело, встречаться на ночь глядя, да еще под таким холодным ветром! Опять с этой маньчжуркой, дочкой госпожи Хой?
Вздрогнув, Дун Ли виновато посмотрел на хозяина и кивнул.
— С тех пор как она зашла к нам в лавку первый раз, мое сердце не знает покоя. Она удивительная!
Лавочник пошевелил усами, отчего стал похож на облезлую речную выдру.
— Удивительная… Тут, пожалуй,
— Мы любим друг друга, дядюшка Чжень!
Хозяин, не обращая внимания на слова помощника, продолжал:
— Девчонка приметная, что ни говори. И это при том, что ей выпала такая тяжелая юность… Посмотри на ее подружек — разодеты в самую дорогую парчу! А что за украшения у них в волосах! А браслеты — ты заметил какие? Продай мы нашу лавку вместе с товаром, и то не сможем купить ничего подобного. Осмелился бы приударить за этими красотками, а?
— Они никогда даже не взглянут на такого, как я, — пробормотал Дун Ли. — Но Орхидея — другая. Вы же знаете это, хозяин!
Лавочник дребезжаще рассмеялся:
— По твоему тону мне понятно, что прежде всего в этом ты стараешься убедить самого себя.
Помощник не нашелся с ответом, лишь щеки его покраснели.
Хозяин, довольный своей прозорливостью, пригладил пальцем усы и важно кивнул:
— Да уж, мне многое известно. Хочешь, чтобы дело шло хорошо, — привечай соседей и старайся узнать об их жизни побольше. Я ведь помню Орхидею еще совсем девчонкой, лет восемь ей было, когда они уехали из Пекина. Тут у господина Хоя что-то не заладилось, и он выхлопотал себе местечко в городе Уху. Там-то уж семья стала купаться в серебре… Представляю, как баловали они свою старшенькую! Из пяти детей в одной лишь Орхидее отец души не чаял, она была его любимицей. Он и умер-то, скорее всего, от стыда и огорчения — ведь когда его поймали на взятках и перевели в Аньцин, Хой лишился и должности, и денег, и славы. И уже не мог обеспечить Орхидее наряды и походы в театры — а ты же знаешь, что она страсть как любит представления, и сама поет превосходно! Вот уж о ком говорят — «жемчужная гортань»! С детства на лету схватывала любую мелодию, все соседи диву давались, когда слышали ее голосок.
— Говорят, ее отец начал курить опиум и поэтому так рано умер? — спросил Дун Ли.
— Опиум дарит человеку забытье и блаженство, но крадет годы… Что там случилось с господином Хоем, не нашего ума дела. Но их путь назад был ужасен. Так уж они решили — похоронить отца именно в Пекине. Две тысячи ли по жаре, можешь себе представить, какой там запах витал вокруг несчастной семьи… Сначала на лодке, затем по пыльным дорогам. Да еще носильщикам нечем стало платить — пройдохи требовали с каждым днем все больше, а потом и вовсе бросили гроб. Но госпожа Хой все же сумела доставить покойного мужа в родной город. Как ей это удалось — ума не приложу. Ходили слухи, что им повстречался знатный человек, который проникся их трудностями и распорядился выдать десять тысяч лянов, а также выделил своих слуг вместо сбежавших носильщиков.
Дун Ли, услыхав о такой сумме, удивленно округлил глаза и приоткрыл рот.
Дядюшка Чжень усмехнулся и продолжил:
— Хотел бы я повстречать такого щедрого господина! Как бы там ни было, но семья Орхидеи вернулась в столицу. Похоронили отца и поселились у нас в квартале. Госпожа Хой выкупила домик одного из родственников мужа. Раньше-то они обитали в районе Шишахай, там у них было роскошное жилье. Да ты, верно, знаешь прекрасно те места? — Хозяин посмотрел на помощника. — Небось частенько там околачивался, поджидая ездока побогаче?