Тот, кто хотел увидеть море
Шрифт:
Отец тоже улыбался. Он казался уже не таким усталым, у него как будто даже поблескивали глаза, вроде как в ту пору, когда она с ним познакомилась.
46
— Иди, садись сюда, — сказал отец.
Гиймен устроился на куче пустых мешков, прислонившись спиной к подпорке для полок. Отец сидел между ним и столом. Мать тоже села на мешки, немножко поодаль. Она отрезала три куска сыра. Отец взял остывший круглый хлеб из второй партии. Посмотрел на него, взвесил на руке и, сжав
Гиймен незаметно подмигнул матери. Она поняла: он так же, как и она, чувствует, что сейчас переживает отец.
Наконец, глубоко вздохнув, отец решился. Все еще прижимая к груди хлеб, он вытянул ногу, чтобы достать из кармана нож. Открыл его, стукнув концом ручки об угол стола. Но и тут еще помедлил, прежде чем взрезать корку, несколько крошек с которой упали на каменный пол.
Отрезав горбушку, отец пощупал мякиш кончиком пальца, приблизил хлеб к свету, чтобы лучше рассмотреть разрез. Потом протянул первый кусок Гиймену.
— У тебя хорошие зубы, вот, получай горбушку. Знаешь, корка твердая, посмотрим, как она тебе понравится.
Затем он отрезал по ломтю себе и матери. Гиймен, уже начавший есть, медленно жевал.
— Ну как, сынок, что скажешь? — спросил отец.
— Да, вот это хлеб! — сказал Гиймен, покачал головой и блаженно улыбнулся.
— Теперь будешь знать, какой он — наш хлеб. — Отец повернулся к жене. — А ты что не ешь?
Она кивнула головой, отломила кусок и взяла в рот. Она съела его без сыра, медленно пережевывая, смакуя. Отец ждал, в его взгляде отражалось беспокойство.
— Да, давно я не ела такого хлеба, — сказала она.
— А ведь мука не первосортная. Дело в том, что надо потрудиться. Теперь у них все тяп-ляп и готово. Этак хорошего хлеба никогда не выпечь.
Он тоже начал есть. Все его лицо улыбалось. Морщинки и те уже не были грустными. Каждый раз, как он, жуя, сжимал челюсти, подбородок подтягивался вверх, рот чуть вваливался, усы приподымались, но он уже не казался стариком, потерявшим силы, уставшим за долгую жизнь от изнурительной работы. Он держал нож лезвием вверх, и, отрезав кусочек хлеба и кусочек сыра, клал их в рот.
Мать налила вина. Вино было прохладное. Отец разбавил его водой, Гиймен выпил так. Мать пила воду.
— А ты не хочешь вина? — спросил отец. — Даже после такой работы?
Она отрицательно покачала головой. Отец не стал настаивать. Он поел, попил и тогда начал рассказывать Гиймену:
— Понимаешь, это такой хлеб, как пекли
— Ясно, разница есть, — согласился Гиймен.
— Так вот, понимаешь, в семнадцатом году, когда я был освобожден от службы и назначен в пекарню, я всегда выпекал хороший хлеб. Я считал, что для фронта…
Он прервал свою речь — в пекарню вошел Вентренье.
— Черт возьми, у меня уже слюнки текут, — сказал Вентренье, взглянув на ломти хлеба и сыр.
— Не стесняйся, ешь сколько душе угодно.
Кончиком ножа отец показал ему на хлеб.
— Не столько душе, сколько желудку.
— Ты что, голоден или, глядя на мой хлеб, разлакомился? — спросил отец.
Вентренье рассмеялся.
— Идя сюда, я не был голоден, — признался он, — но когда увидел хлеб с такой поджаристой коркой и таким ноздреватым мякишем, у меня засосало под ложечкой.
Отец был счастлив, его просто распирало от удовольствия.
— Знаете, я сразу вспомнил то время, когда у вас была булочная и я приходил к вам за хлебом.
Отец покачал головой.
— Ты тогда еще пешком под стол ходил.
— Нет. Я всегда покупал двухкилограммовый хлеб, а по дороге съедал довесок.
Мать сполоснула свой стакан и налила вина Вентренье; он ел и похваливал. Отец, кончив закусывать, открыл заслон и заглянул в печь.
— Сейчас будет готов, — сказал он. — Еще одна партия и конец. — Он повернулся к Вентренье. — Нашел кого-нибудь, чтоб продавать?
— На улице хвост стоит, — сказала мать. — Кончится тем, что разобьют ставни.
Отец рассказал про служащего из газовой конторы. Вентренье посмеялся.
— Вы правы, человек он нестоящий… Но, если я вас верно понял, мне тоже надо пойти стать в хвост.
Отец пожал плечами.
— Балда, — проворчал он. — Чем глупости говорить, поискал бы лучше человека, чтобы можно было открыть лавку.
Вентренье вздохнул. Вздохнул глубоко, как перед трудным разговором. Наконец он решился.
— Послушайте, — обратился он к матери, — давайте мы с вами вместе… Мне не удалось никого найти, ну просто никого.
— Не заливай, — оборвал его отец.
Вентренье не сказал ничего. Он взял нож, отрезал совсем маленький ломтик, откусил кусочек, прожевал.
— Господи, такой хлеб, да с ним и подошву слопаешь, — пробормотал он.
Мать поняла, что муж старается рассердиться, но ничего не выходит. Он даже не крикнул, только сказал:
— Знаешь, ты нам в печенки въелся.
— Ну, конечно, знаю. Но мне тоже не сладко. — И, помолчав, Вентренье добавил: — Скажу только, продавать такой хлеб — это же честь…