Тюремные дневники, или Письма к жене
Шрифт:
Пусть вообще делают, что хотят. По хую.
Минут через пятнадцать вертухай заглядывает в глазок, видит меня лежащим под одеялом и возмущенно стучит в дверь. «Уберите постель!»
Я не реагирую. Стук усиливается. «Уберите постель!!» Я по-прежнему неподвижно лежу на спине, закинув руки за голову, безучастно глядя в потолок. Охранник начинает буквально колотить в дверь. «Вы что, не слышите? Немедленно уберите постель!» (Да пошел ты!) Наконец до охранника доходит, что происходит что-то необычное, и он с неразборчивыми проклятиями куда-то убегает (вероятно, докладывать
Минут через пять прибегает какой-то мелкий начальничек, открывает кормушку и начинает со мной объясняться.
— Почему Вы не соблюдаете режим?
Я молчу.
— Почему Вы не соблюдаете режим?
— Я отказываюсь соблюдать режим.
— И что нам делать?
— Делайте, что положено в таких случаях по инструкции. Сажайте меня в карцер или что у вас положено?
— Вы что, нас провоцируете?!
— Да ничего я не провоцирую!
— Нет, Вы провоцируете!
— В общем, я отказываюсь соблюдать режим. Делайте, что хотите!
Начальничек захлопывает кормушку и исчезает.
Ну, что за пидорасы! У человека сухая голодовка, сидит он в каком-то, блядь, шкафу без окон, где даже шагу ступить негде, и ему еще и одеялом укрываться запрещают! Вот мелочь, вроде, а на самом деле весьма существенное неудобство. Спать, например, решительно невозможно. Холодно тут, да и вообще… И что же я, скажите на милость, должен целыми днями делать? В потолок плевать? Ворон считать? Тогда хоть окно сделайте! В общем, пошли вы на хуй с вашими режимами! Демоны.
На некоторое время все затихает, и меня оставляют в покое.
Впрочем, ненадолго. Через полчаса стук повторяется.
— Заправьте одеяло! Уберите постель!
(Ну, какой же ты тупой!) И так с небольшими вариациями продолжается на протяжении всего дня. Охранники, конечно, давно уже поняли, что стучать бесполезно, но, вероятно, один вид лежащего под одеялом человека каждый раз снова выводит их из себя. А может, гондоны, просто из вредности стучат. Чтобы спать мне не давать.
(Спать в таких условиях действительно оказывается невозможно. Да и на нервы все-таки, что ни говори, действует. Хотя, конечно, и по хую.)
Но все в конце концов заканчивается. Закончился, наконец, и этот блядский день. Скрежет ключа, и дверь камеры начинает открываться. Я в недоумении привстаю на своей шконке. Что там еще? На пороге стоит целая толпа мусоров. Я сажусь.
— Встаньте!..
Ладно, встаю.
… Почему не убираете постель?
Я молчу. Пауза.
… Хорошо, отдыхайте.
Дверь захлопывается.
То-то же! «Хорошо, отдыхайте»… Нет у вас, значит, методов против Кости Сапрыкина! СпецСИЗО-О! ГУИ-ИН! Да пошли вы! Хотя, конечно, все это ужасно. Кошмарно! Просто страшный сон какой-то. Как приходится проводить свои последние дни? На что тратить? Тут о вечном думать надо, а я с мусорами ругаюсь. Тьфу, блядь!
Сон, кстати, что-то все никак не идет. Грустно, муторно, воспоминания со всех сторон обступают. В голову лезут. Матроска вспоминается.
Вспоминаю и Цыгана. Эту красивую некогда птицу, у которой «время вырвало все перья». Он ведь тоже старался жить, «все наслажденья на лету ловя». И что в итоге? Мне опять приходят на ум строки Бродского. Глядя на Цыгана, они последнее время почему-то все чаще и чаще приходили мне в голову.
Как будто будет свет и слава, Удачный день и вдоволь хлеба. Как будто жизнь качнется вправо. Качнувшись влево.У Цыгана, похоже, она уже никогда не качнется. А у меня? У меня?!
«Увидимся ль когда-нибудь мы снова?»
1 июня, воскресенье (второй день сухой голодовки)
Полное повторение вчерашнего дня. Точнее, вечера. Постоянные стуки в дверь и крики охранников. Мыслей нет, дум нет. Скука смертная. Тоска и депрессия. Вероятно, кстати, предпоследний день моей жизни. Если, конечно, адвокат насчет «трех дней летом» ничего не перепутал. Может, все-таки не три? А хотя бы пять? Или шесть?..
Тем более, что похолодание сейчас. Да и пить мне, как ни странно, пока вроде особенно не хочется…
Ну, там видно будет. Завтра посмотрим. Поглядим, какой это Сухов!
2 июня, понедельник (третий день сухой голодовки)
Нечто новенькое. Утром на проверке очередной, бравого вида разводящий (майор, по-моему) начинает мне опять угрожать.
— Со мной лучше не шутить!..
(Ты что, мудак? Какие тут шутки!?)
… Одеяло отберем!
(Ты еще скажи: в угол поставим.) И пр., и пр.
… Вы что, сейчас, когда я уйду, опять под одеяло ляжете?
Я не отвечаю. Майор некоторое время ждет, потом, поняв наконец, что ответа не будет, с возмущенным фырканьем выходит. Дверь захлопывается.
Я, естественно, опять сразу же, как ни в чем ни бывало, ложусь под одеяло. Соснуть бы. («Ну, сосни».) Минут через десять дверь снова открывается. На пороге все та же компания. Майор, блядь, со своей свитой!
— Выходите, с вещами!
Ого! Это еще что за новость? В карцер, что ли? Я чувствую, как во мне начинает закипать бешенство.
Я не горяч, но я предупреждаю, Отчаянное что-то есть во мне. Ты, право, пожалеешь.