Утро без рассвета. Книга 2
Шрифт:
Яровой уже перестал ждать конца распадка, когда впереди вдруг посветлело. И скалы, сжимавшие голову, плечи, вдруг раздвинулись и выпустили путников в широкую тундру.
Уставшие собаки повеселели. Заулыбались раскрытыми пастями. Ведь вот и пот за ушами бежит, а уже вспомнили про весну, уже жизни рады! Как мало им нужно…
— Молодец, паря! Однако сильный мужик. Полпути нам осталось. Теперь легче. Быстро добежим! — засмеялся старик.
— Смотри, паря, сейчас второй распадок будет. Он короткий, как олений хвост. Говорят, что его в честь влюбленных всевышний поставил. Видишь, скалы. Обе гордые, высокие. Когда зимою северное сияние загорается,
— Не многовато ли? — рассмеялся Яровой.
— Однако нет. Мы со своей старухой, когда молодыми были, приезжали сюда. И много детей родили. Хорошие получились все, — вздернул каюр голову. И добавил: — Их тундра любит. И люди. А они не ошибаются.
Яровой глянул вперед. За сугробами уже виднелись дома Певека. Собаки, почуяв жилье и близкий отдых, мчались во всю мочь. Летели из-под полозьев нарт брызги снега. Яровой смотрел на голубеющий след, оставленный нартой.
— Два полоза— два следа… Они — как два человека, две судьбы. Идут рядом. Рядом. Но не вместе…
Вот так и в жизни. Как горько оставаться одному среди людей — своих коллег, под одной крышей, в одной работе, заботах. И все же одному. Что бывает страшнее одиночества? Даже смерть — не выход. Если в памяти людей ты не оставил добрый след…
А тундра хохотала вслед нарте холодно, одиноко. Она— как человек без сердца и разума — жила лишь леденящею силой своей…
Вечером следующего дня Яровой уже стоял на борту судна, готовящегося к рей су на Камчатку. Рыболовецкий сейнер из камчатского колхоза направлялся на переоснастку орудий лова, чтобы через пару недель вый ти на сельдяную путину. Но должен был он поначалу зай ти в порт Петропавловска. Показать судно регистру [22] управления колхозного флота после ремонта, проведенного в Магаданском порту.
22
Регистр — технический контроль
Погода стояла тихая. Но рыбаки, зная о предстоящем трехдневном переходе, почему-то настороженно вглядывались в темную, словно уснувшую гладь воды.
Сейнер стоял неподвижно у причала. Морские волны бесшумно терлись спинами о бока судна. Через час оно покинет порт. А пока мотористы прогревают двигатели, проверяя их на всех режимах. Пищит, свистит, ругается рация в рубке радиста. Все возбуждены — четыре месяца не видели дома. И только корабельный кок в колпаке, похожем на молочную кастрюлю, так же равнодушно чистит рыбу. Ему все равно. Кормить людей он будет и в море, и в порту.
А вон и капитан… Здесь все зовут его кэпом. Яровой с уважением смотрит на этого человека. Да и понятно — вся жизнь его прошла на море. Вот и лицо волнами отшлифовано. Подбородок выдвинут вперед. Ох, и настырен мужик! Ох, и упрям! Скулы очерчены резко. Высокий лоб говорит об уме. Взгляд у кэпа пронизывающий, изучающий. Ходит он чуть вразвалку. Но уверенно. В рубке держится хозяином.
Старпом доложил о готовности к выходу в море. И капитан, став к штурвалу, дал прощальный гудок берегу — неписанное правило благодарности за приют.
Судно, медленно развернувшись, тихо, словно ощупью обходя другие суда, направилось в море. Оно еще спало. Но о коварном его характере знали все, кто хоть однажды в жизни видел это море не в настроении.
Но сейчас кругом царила такая тишина, что
Яровой с жадностью вдыхал незнакомый и такой необычный запах этого моря. Сколько в нем было покоя, силы! Сколько красоты— суровой, захватывающей! На него можно было смотреть неотрывно, долгими часами.
А судно, развернувшись, шло по фарватеру. Капитан внимательно следил за компасом. Вот уже и скрылся из вида Магадан. Прощай, суровая Колымская земля. Большая ты, белая, холодная. Тебя, как пургу, не обнять. Как мало тебе отпущено тепла! «Ты, словно медведь с сердцем куропатки», — грустно усмехнулся Аркадий.
Рыбаки занялись своим привычным делом. Нещадно драили палубу щетками, скребками. Смывали следы ремонта. Другие возились на корме, проверяли лебедку. А те трюм промывают. Скоро снова на лов…
Лишь Яровой спокойно стоял на палубе. Холодно. Очень холодно. Но уходить в отведенную ему каюту совсем не хотелось. Море имеет особую силу притяжения. Свою власть над человеком.
Сколько времени прошло. Яровой не знал. Лишь когда стало совсем темно, покинул палубу. Поужинав вместе с рыбаками, он ушел в свою каюту. И, согревшись, уснул.
А море стало просыпаться. Для начала легонько распрямило плечи, и пошли по темным мелким волнам белые буруны. В их завитках, резвой игривости проглянуло не озорство, не безобидная шутка, а злость. Холодная злость сильного, расчетливого зверя. Которому важна не только победа, в ней он не сомневается, а и жестокая игра: как долго продержится на сей раз… именно эта добыча?
Вздохнув сильнее, море подняло с волн своих уснувших чаек, стряхнув их, как пылинки, с могучих плеч. Те поднялись в ночное небо, закричали зло. Тревожно заметались над судном. Но и его не оставило в покое море. Подогнало под днище бокастую волну и качнуло судно ощутимо.
Шел пятый час утра. Все, кроме дизелиста, радиста и капитана, спали. Что виделось им в усталом сне? Беспокойные моря или улыбки ребятишек? Холодные, хлесткие штормы или руки любимых? Пожатье дружеских рук или согретые потом ладоней топоры и кайлы, когда, считая секунды, спасали себя и судно от гибели при обледенениях? Что снится им? Цветные сны… О, как они недолги, тяжелые сны рыбаков. Их судьба, их жизнь и смерть зависят от моря. А оно изменчиво. То как в ладонях качает судно бережно, то оскалится черной, провальной пастью и… прощай берег. Нет отца! Нет мужа! Нет друга! И натянет рыбачка черный, как шторм, платок, тугим узлом на горле свяжет. Одно горе другим давит. Боль болью стянет. И клянет море. Соленые слезы в соленые волны роняет. Горе — в горе…
Сколько вдов, сколько сирот и поныне ждут рыбаков! Просят море вернуть их родных. Но у моря нет сердца, нет сочувствия…
Яровой упал с койки неожиданно. Ничего не поняв, встал и головой о стенку каюты ударился больно. Потолок заходил перед глазами. Он ухватился за стол. Что это с ним? Нет, не головная боль. В каюте явно ощутил изменившуюся погоду. Вон в иллюминатор брызги летят. И пена. Белая. Судно вздрагивает. Ревут двигатели. Яровой решил вый ти в рубку. Глянуть, какой такой шторм бывает? И только за ручку двери взялся, вдруг словно кто по ногам ударил. Еле удержался. Кое-как добрался до рубки. Там посеревший капитан в штурвал врос. В шторм все мореходы становятся неразговорчивыми. Будто силы для схваток с морем берегут. Вот и этот таков. Слова не вытянешь. Знай, папироску зубами тискает. Та сосулькой изо рта торчит. На ней кэп всю злость на море выместит.