В круге света (сборник)
Шрифт:
Даже смотреть на казнь было страшно, и кто-то стал было отворачиваться, но немцы словно только того и ждали. Как кто отворачивался, так ему в лицо и стреляли. Я все видел и все помню, и крик генерала до сих пор стоит у меня в ушах.
После освобождения уже наши заталкивали нас в теплушки и отправляли через всю Европу в Сибирь. И еще долгих одиннадцать лет я продолжал оставаться военнопленным. Как выжил, не спрашивай, одно время от этой несправедливости даже руки на себя хотел наложить, но вспоминал генерала и его приказ: «Держитесь!» Вот и держался, не сломался, не подличал, не предавал. В пятьдесят шестом приехал сюда, реабилитировался, поступил на работу.
«А какой бы вы орден предпочли, уважаемый, уж не этот ли?» – в сердцах произнес военком. И он изобразил у себя на кителе крест, намекая на то, что я не случайно оказался в плену. «Нет, майор, я никогда не был предателем, а вот если бы был такой орден – Генерала Карбышева, я бы тогда его не то что на груди носил, я бы с ним и на ночь не расставался, под подушку бы клал». Повернулся и ушел.
Затаив дыхание, я слушал «Чапая». Подумать только, он лично знал человека, который, в моем представлении, мог быть только памятником.
Через несколько месяцев звонок из дома:
– Саша, твои одноклассники собираются на встречу выпускников, хотят юбилей отметить, интересуются, может, приедешь?
Я приехал, и мы встретились. Двойственное чувство испытываешь от встречи с одноклассниками. С одной стороны, это радость, а с другой – понимаешь, что лучше бы и не встречаться, потому что встретились, а говорить не о чем. Все, что нас когда-то связывало, осталось в далеком прошлом. Уж и страны той нет, в которой мы росли, и нет той догмы, в которую нас учили верить. Но что-то продолжает нас объединять, но что?
Кто-то из ребят не нашел себя в новом мире, сильно сдал и начал пить, кто-то потерял самых близких, и было видно, что держится из последних сил. Многие из наших в поисках счастья разбрелись по всему миру: Циля уехала в Израиль, Женька Гемельсон – в Штаты, Ежик Саук живет в Польше, Алик Бородин – в Канаде, обычная география нашего поколения. Я уже не говорю о тех, кто уехал учиться в Россию и на Украину да так там и остался.
Мне хотелось поддержать друзей моей юности и сказать им что-то вроде: «Ребята, не падать духом, мы же русские, мы прорвемся!» Но по большей части мы как раз-то и не были русскими. Сказать «мы православные»? Тоже не в точку, как минимум половина из нас католики и иудеи. Кто же мы? Советские? Тоже неправда, никто из нас всерьез не верил в коммунистическое завтра. И вдруг словно озарение:
– Ребята, мы же карбышевцы, мы прорвемся!
И стал рассказывать им про уже покойного «Чапая» и про его встречу с нашим генералом. Я видел, как после этого просветлели лица моих ребят.
Потом, гуляя по городу, зашли в школу. Мы пришли поклониться генералу и нашим учителям-фронтовикам, которые учили нас вечным ценностям, умению любить и не предавать себя и тех, кого любишь. Наши судьбы еще в далеком детстве сплавились, подобно металлу
Возвращаюсь в Москву. На Белорусском вокзале на одном из книжных развалов увидел книжку, не помню уж, как она и называлась, но главное – имя автора мне было хорошо знакомо. Беру книжку в руки, и с обложки на меня смотрит до боли знакомое лицо дородного круглолицего мужчины в очках в роговой оправе на носу, напоминающем клюв хищной птицы. Кажется, сейчас очки начнут сползать и он вновь, как в детстве, будет поправлять их пальцем, смешно сморщив нос.
Я пролистал книжку, но читать ее мне не хотелось.
– Скажите, – спрашиваю лоточника, – что из себя представляет автор этой книги?
– О, знаете, это известный диссидент и правозащитник из соседней с нами страны. Он некоторое время работал у самого Большака, и ему открылась вся неправда, которую тот творит. Автор ушел от него и написал разоблачительную книгу. Прекрасное перо, разящий стиль, покупайте, не пожалеете.
«Да, – думаю, – знакомый стиль, “узнаю брата Колю”. Обличать тех, кому еще вчера служил верой и правдой. Не смог, значит, больше папочку за хозяином носить, “совесть” твоя не вынесла, вот ты его и сдал». Противно, предательство всегда вызывает чувство гадливости, даже если предают, казалось бы, из самых высоких и гуманных соображений.
– Нет, все-таки надо было тогда дать тебе пару раз, для профилактики, глядишь, и из тебя бы человек получился. Верни значок, Совенок, ты всегда был только «как-бы-шевцем», – произнес я в сердцах и невольно ударил ладонью по фотографии.
Слышу:
– Простите, это вы мне? – Продавец испуганно смотрит в мою сторону.
– Нет-нет, вы меня простите, это я ему. – Показываю продавцу на фотографию. – Это я ему говорю, пусть значок вернет.
Продавец смотрит на меня уже как на сумасшедшего. Кладу книгу на лоток и отхожу. Может, я действительно похож на сумасшедшего? Может, в мире, где оправдывают генерала Власова и где Степан Бандера становится героем, нам не на что больше рассчитывать?
Но на днях мне в руки попал альбом моей дочери, листаю и вижу ее фотографию на фоне дорогой мне реликвии. Вспоминаю, да я же сам ее и фотографировал, а она хранит этот снимок. Так если хранит, может, и надежда есть, что наше братство не закончится вместе с нами?
И так хочется надеяться, что кто-то и после нас когда-нибудь скажет: «Нет, ребята, рано списывать нас со счетов, мы карбышевцы, и мы обязательно прорвемся!»
Семейные фотографии
Говорят, что все самое главное человек познает в первые пять-шесть лет своей жизни. Именно в эти годы он и учится быть ответственным, смелым, порядочным. Слушает слова взрослых, следит за их поступками и подражает. Часто дурные поступки дети совершают безо всякого злого умысла, они еще не способны на сознательное зло.
Помню, как мы, маленькие глупые пятилетние пацаны, выстроившись друг за дружкой и соорудив некое подобие знамени, маршировали по военному городку и орали: «Командир полка – нос до потолка, уши до забора, а сам как помидора!» Это было нашим любимым развлечением.