Волгари в боях за Сталинград
Шрифт:
Глазунова хоронили, скорбно склонив обнаженные головы. Речей не было. На обратном пути, словно по уговору, все шли плотными рядами. Шли по своим улицам, мимо своих домов прямо на завод. И все, не сговариваясь, собрались в небольшом зале парткома. Молчаливые, суровые люди заполнили зал до отказа. Сидеть уже было негде — стояли в проходах.
— Ильич, надо людям что-нибудь сказать, — шепнул парторгу слесарь Жирнов.
Чекушкин снял военную повидавшую виды фуражку, повертел ее в руках и взглянул в мою сторону. Но слова застряли у меня в горле. Страшна гибель первого товарища,
Чекушкин понял меня. Он пришел к нам на завод после трудного года: воевал на самых горячих участках фронта, был изранен вражескими осколками и кое-как заштопан фронтовыми хирургами. Ему бы еще долечиваться надо — незажившие шрамы на лице причиняли острую боль.
— Товарищи, — заговорил он глухо, — жаль Глазунова — молодого коммуниста, отца пятерых детишек. Кровь народная уже больше года льется, но на нашей заводской земле — это первая кровь. Это всегда тяжело бывает. Но я знаю, каждый из нас готов отдать жизнь за Родину. Коммунисты были и будут впереди.
Первым заговорил плотник Ушанов.
— Беспартийные будут вплотную с коммунистами, — заверил он в конце своей короткой речи.
Другие давали советы:
— Надо перестраиваться по-фронтовому, оружие каждому дать!
— Оружие — это не все. Маскироваться надо!
— Как ни маскируйся, а баржу под воду не спрячешь.
— Почему под воду? Накидай сотню кустов на палубу — черта с два он сверху разглядит.
Встал еще раз Ушанов:
— Давай нам, Ильич, по коммунисту на каждую бригаду, чтобы бдительность наладить, — попросил он Чекушкина.
— Ты, Афанасий, коммунист душой. Пора тебе в партию вступать, — ответил парторг.
— Я бы с превеликим желанием, да грамоты мало.
— Сейчас коммунист не грамотой проверяется. Другой грамотей, а душой — заяц.
— Не скажи.
— А чего — «не скажи». Раз чувствуешь, что до конца не отступишься, — вступай.
— Нам отступаться некуда, это ты знаешь.
Все соглашались с парторгом. Ушанов все еще стоял в нерешительности…
— Товарищи, сегодня за день шесть заявлений в партию подано, — заявил Чекушкин.
— Вот еще, седьмое!
Из крайнего угла, неловко пробиралась к столу могучая фигура котельщика Жаркова.
— Вот видишь, Афанасий, — сказал парторг Ушанову, — Жарков не грамотней тебя, а вот правильное решение принял.
…Далеко за полночь. Мы с членами парткома сидим в опустевшем зале. Думаем, что сделать, чтобы советы рабочих лучше использовать. Принятое решение сводилось к главному: надо скорее перестроить работу завода по-фронтовому, готовиться, если потребуется, к тому, чтобы перебазировать завод.
Алексей Ильич Чекушкин, бывший парторг ЦК ВКП(б) на Сталинградском судоремонтном заводе. Снимок сделан в 1941 году.
Ранним августовским
— Разрешите обратиться: лейтенант Горобец, комиссар эвакороты, — представился он.
Из рассказа комиссара я понял, что занимается его рота нелегким делом: из пекла боя она вытаскивает подбитые танки и доставляет их для ремонта на судоверфь. Случилась беда — в двух километрах от совхоза, что вот уже три раза переходит из рук в руки, с плотины в глубокий пруд «уронили», как сказал лейтенант, два танка.
— Два дня бьемся — и никак! А вы, говорят, пароходы из воды вытаскиваете. Кроме вас, помочь некому, — заявил лейтенант.
На место выехал начальник судоподъема Шарипов, бригадиры Иван Осадчий и Семен Чеплаков. С ними послали коммуниста Ситняковского.
На третьи сутки бригада вернулась. Лица почернели, осунулись, но глаза блестят.
— Готовились долго, а выдернули сразу, — доложил Иван Осадчий.
— А мы думали, вы прижились там, харч-то у танкистов добрый, — шутит Георгий Семенов.
Бригадир кипятится:
— А ты попробуй побыстрее, когда «мессера» голову поднять не дают!
— В следующий раз попробую, — соглашается Семенов. На том и помирились. Осадчий молча выкладывает на стол гостинцы танкистов — полмешка консервов и добрый десяток пачек украинского «цукора». Настроение заметно повышается.
Манаф Махмутович Шарипов, начальник судоподъемного цеха Сталинградского судоремонтного завода. Награжден медалью «За боевые заслуги».
В нашем затоне собрались уже тысячи сталинградцев, перевезенные на левый берег речниками после варварской бомбардировки города.
Ночью на завод приехал Везломцев, заместитель начальника пароходства. Богатырского сложения, потомственный волгарь, он заметно волнуется. И в далекие дни национализации флота, и в суровый год кронштадтского мятежа, когда в числе пяти тысяч коммунистов он ушел для укрепления Балтфлота, его никогда не покидали думы о родной Волге. И вот в один день на ее берегу все взрыто, взорвано, изуродовано. Он старался быть спокойным. Приглушенно гудит его басок.
— Сейчас начнем массовую переправу людей. Народ забился в подвалы, не знает, как перебраться за Волгу. Мне и Сергею Андреевичу Кучкину нарком поручил наладить переправу; вам — усилить ремонт, переоборудовать некоторые суда в канонерские. И еще задание: к утру приготовить блиндаж для командного пункта пароходства. Связисты придут устанавливать рацию.
За сутки штаб пароходства установил нити управления флотом: суда вызывались по радио, к ним посылались баркасы. Выяснив состояние судна, штаб немедленно давал заводу задание на ремонт. Но среди других поручений было самое срочное: одеть в броню жилые каюты парохода «Чапаев». Он превращался в канонерскую лодку.