«Волос ангела»
Шрифт:
– Именно так, сэр. Но и в других местах тоже – Россия велика.
– К сожалению… – вздохнул политик. – Я не специалист в ваших играх, но сама идея мне нравится. Обычно в вашем ведомстве принято давать кодовые наименования операциям. Если не секрет, эта тоже имеет свое название?
– Да. „Волос ангела“.
– Непонятно, но красиво. Я никому не назову этих слов, можете мне поверить. Думаю, в самое ближайшее время ваше руководство даст разрешение на проведение операции. Я вам обещаю. Кстати, почему вы просите о содействии? Разве они раньше возражали против нее?
– Скажем так: сомневались, – опустил глаза разведчик.
– В успехе? – криво усмехнулся сэр Уинстон. Ох уж эти перестраховщики из секретных служб!
– Не в успехе, а в достоверности информации о том, что в московских церквах могут находиться некоторые иконы из дворца, возможно принадлежавшие последнему самодержцу. Среди них есть очень ценные экземпляры, многие представляют собой целое состояние.
– Какая теперь разница, царские иконы или нет! – пренебрежительно отмахнулся политик. – Сейчас важнее политический аспект! А кому именно принадлежала раньше икона, представляющая собой национальное достояние России, для меня лично не играет роли. Ждите разрешения. Прессу я возьму на себя. Держите меня в курсе событий. И да поможет вам Бог!
Выйдя из кабинета политика, человек с ореховыми глазами, некогда работавший в Петербурге, почувствовал себя опустошенным, словно после успешно сданного трудного экзамена. Да, он получил подтверждение своим мыслям, да, они нашли общий язык, и теперь можно смело начинать действовать: поддержка обеспечена.
Сев в машину, он приказал ехать домой. У него был праздник – он добился своего! О птицах на пруду, которым еще несколько часов назад он хотел купить по пакетику корма, разведчик так больше и не вспомнил.
Провожал их подполковник Чернов. В своем светлом костюмчике и мягкой широкополой шляпе он казался случайной, ненужной фигурой среди просмоленных канатов, пирамид бочек и штабелей старых ящиков, громоздившихся на заплеванных досках широкого причала. Опершись на трость с набалдашником в виде посеребренной конской головы, подполковник брезгливо поглядывал на шаткие сходни, переброшенные на причал с борта одномачтового дубка, как привычно называли здесь на южнорусский манер небольшие парусные суда, на летавших над его головой с резкими криками чаек, на плескавшуюся внизу воду, словно облизывавшую покрытые водорослями сваи причала, тянувшегося далеко вдоль берега.
Сквозь широкие щели в досках настила он видел, как мелкие волны качают на одном месте мусор – еще не успевшие размокнуть окурки и обрывки бумаги, пустую пивную бутылку, и думал о том, что судьба все-таки милостива к нему и не придется качаться на волнах так же, как вот эта пустая бутылка, не будет под ногами зыбкой ненадежности палубы утлого суденышка, уходящего в море, не надо с надеждой вглядываться в туманную даль, ожидая спасительного берега, а с ним и конца небезопасного путешествия. И еще неизвестно, что ждет на берегу. Страшные пошли времена – люди, отправляющиеся на родную им землю, идут туда, как в стан врага. Впрочем, так оно и есть – Россия стала им врагом, но оставалась милой и далекой родиной, о которой они думали с болью и мукой, то желая терзать ее, жечь, топтать, то мечтая хотя бы раз взглянуть на покинутую ими землю и умереть. Некоторые осмелились вернуться. Где они сейчас – сидят в ЧК?
Не исключено, конечно, что он судит о большевиках по себе, но рассчитывать на прощение было трудно, особенно имея за плечами службу в белой контрразведке, а во время войны церемониться некогда: надо выбить из задержанного все ему известное любыми способами. Вот и выбивали. Да и зачем ему в Россию, разве здесь плохо пристроился – сыт, обут, одет и даже может приказывать таким, как эти двое, облаченные в жесткие брезентовые робы и широкие рыбацкие сапоги? Они пойдут на дубке к русским берегам, а он останется здесь, ждать от них вестей, а потом отправит следующих. Всегда лучше провожать в опасный путь других, чем отправляться самому, – можно уронить скупую слезу при прощании или нет, лучше, отвернувшись, вроде как стесняясь сантиментов, смахнуть ее ладонью. Подполковник сегодня рано утром даже порепетировал перед зеркалом, как именно он будет прощаться с уходящими, повертелся перед бесстрастно повторявшим его движения амальгированным стеклом, словно примеряя приличествующее моменту выражение лица и подбирая к нему пристойные жесты.
Позерство? Ну и пусть! Чернов всегда считал, что любой разведчик должен быть актером, и чем даровитей талант актера в разведчике, тем большего успеха он способен добиться: на каждый случай в жизни надо заранее заготовить свою маску и без промедления надевать ее на послушное лицо – это помогает и при флирте с женщинами, и при разговорах с начальством, да мало ли…
Сухой и дочерна загорелый, словно провяленный солнцем, грек, одетый в холщовую рубаху и такие же штаны, босой, простоволосый, выглянул из маленькой каюты дубка, прикрыв ладонью глаза от яркого света, посмотрел на Чернова, улыбнулся, показав великолепные белые зубы, крикнул что-то непонятное, видимо на своем языке.
– Ну и капитана вы нам подсунули… – мрачно сплюнув в воду, сказал стоявший рядом с подполковником поручик Березин, кивнув на грека.
– Ничего, ничего, голубчик, – похлопал его по топорщившемуся на плече брезенту робы Чернов. – Зато болтать не будет лишнего. Поверьте, так лучше.
Березин, не отвечая, отвернулся.
„Гордый, – неприязненно подумал о нем Чернов. – Даже чужбинушка не обломала. Как бы он там, в новой России, со своей дворянской спесью да гордостью не загремел к чекистам в подвалы. Теперь народ на Святой Руси иной, а старые замашки за версту видать. Сказать ему, попросить быть осторожнее? Может не понять, слишком развито чувство собственного достоинства. М-да… Но на хлеб его, собственное достоинство-то, вместо масла не намажешь, нет, так и будешь ходить голодный. Вот и извольте, господин Березин, выполнять приказы – умели бы гордынюшку свою ломать, может, и сами бы здесь остались, не посчитали бы вас простым исполнителем чужой воли. Лучше скажу Гирину, чтобы приглядел за ним: вернее будет“.
Грек скрылся в каюте, потом снова выглянул, показав рукой на высоко поднявшееся солнце, призывно махнул в сторону открытого моря.
– Пора отплывать, – поручик Гирин, низкорослый, с рыхлым, широким лицом, выжидательно уставился на Чернова.
– Да-да, конечно… – торопливо согласился тот. – Иначе не успеете прийти на место затемно. Ну, будем прощаться?
– Прощайте, подполковник, – холодно сказал Березин и пошел по качающимся в такт его шагам сходням на дубок. Раскрывший было ему для прощального объятия руки Чернов сделал вид, что ничего не произошло, и, повернувшись, обнял Гирина, прижавшись к его жестковолосой, непокрытой голове чисто выбритой щекой, пахнущей одеколоном.