Время умирать. Рязань, год 1237
Шрифт:
На само кладбище камень не позволил поставить батюшка Василий. Обычно мягкий и терпимый, здесь он уперся: невместно, мол, языческому символу стоять на православном кладбище. Ратислав смирился. Символ и правда был что ни на есть языческий, в память о матери, так и не принявшей христианство. Мать покоилась где-то на дне омутистой речки, на крутом берегу которой стояло сожженное теперь селение ивутичей. У этих сородичей Ратьши имелся обычай ставить памятные камни на пустых могилах родичей, чьи тела не удалось захоронить. Боярин своеручно высек на граните мерянский символ солнца. Получилось хорошо, вроде душа погибшей мамы поселилась здесь, у каменного столба.
Аршава,
Рухнуло государство ивутичей под ударами кочевников, хлынувших с востока в незапамятные времена. Звались враги вроде бы гуннами. Какое-то время выжившие прятались в лесных дебрях, смирив гордость и опустившись до уровня окрестных племен, но память о былом величии передавалась в народных преданиях из поколения в поколение.
К несчастью, хорошая память оказалась и у лесных народов, в окружении которых теперь жили ивутичи. И память не добрая. Они помнили, что когда-то ивутичи покорили их и долгое время держали под своим ярмом. Настала пора мести.
Несколько столетий продолжалась лесная война. В конце концов от когда-то могучего народа осталось несколько поселений, смирившихся с поражением и старающихся жить с соседями в мире. И соседи наконец-то оставили их в покое. То ли прошло уже слишком много времени и былые обиды забылись, то ли польза, которую приносили ивутичи, превысила память о тех же обидах… А польза имелась. В их народе много было колдунов и целителей, которые не отказывали в помощи никому.
Но и после замирения с соседями ивутичи не воспряли. Народ надорвался под тяжестью обрушившихся на него испытаний. Детей рождалось мало и еще меньше доживало до брачного возраста, потому старейшинами племени всячески приветствовался приток свежей крови в остывающую кровь древнего народа.
Проехали холм с кладбищем, свернули в лес. Разговаривать боярину не хотелось. Сердце сжималось в нехорошем предчувствии дурных вестей, из-за которых Юрий Ингоревич позвал своего воеводу. Пыли на дороге здесь, в лесу, не было, потому Ратислав поотстал, пропуская спутников вперед. Могута понял настроение бывшего воспитанника и с болтовней не приставал. Мысли Ратьши снова унеслись в прошлое.
Аршава была прямой наследницей былых вождей. Уродилась она писаной красавицей, что случалось в последнее время среди вымирающего племени нечасто. К тому же оказалась обладательницей на редкость сильного колдовского дара. Замуж она выходить не спешила, словно знала, что суженый сам к ней явится. А может, и впрямь знала. Дождалась. Отца Ратьши, князя Изяслава.
В те времена рязанцы совершали очередной ответный набег на земли мордвы, и отряд Изяслава зашел в селение ивутичей. Поскольку те считались данниками мордвы, жителям могло очень не поздоровиться. Даже если сопротивления не было, селение, как правило, сжигалось, а местный люд с носимым скарбом угонялся в Рязанское княжество и там сажался на новые земли. Однако навстречу разгоряченным находникам вышли старейшины с хлебом-солью и Аршава между них. Молодой князь не мог не заметить девушку редкостной красоты. Селение пощадили, а на обратном пути Изяслав снова посетил селище и забрал Аршаву с собой. Ее и двух подруг-прислужниц, одной из которых была Мелания. Старейшины не возражали. Да и попробовали бы они возразить…
С год князь держал красавицу-мерянку в тереме наложницей. Потом
Ратьша хорошо помнил ту страшную ночь. Тогда ему исполнилось уже тринадцать весен. Рос он крепким пареньком, воспитанием которого занимались со всей тщательностью, как и положено воспитывать урожденного княжича. Старейшины многого ждали от него, соединившего в себе кровь русскую и мерьскую. Лучшие следопыты учили его читать следы звериные и человеческие, выживать в одиночку в лесу, болоте и степи. Плавать без роздыха целый день, нырять на дно самых глубоких омутов, прихватив тяжелый камень. Охотиться на любую дичь хоть с одним ножом. Своего первого медведя Ратьша взял на рогатину накануне своей одиннадцатой весны. Некрупного трехлетка, но все ж медведя.
Ночную стражу булгары взяли беззвучно в ножи. Потом стали врываться в дома, убивать сопротивляющихся мужчин, насиловать женщин, хватать имущество. Терем ивутичской княгини стоял на самом краю обрывистого речного берега. С этой стороны частокола у селища не имелось, сам высокий обрывистый берег служил почти непреодолимым препятствием для врагов.
Стража, охраняющая терем, пусть ненадолго, но задержала находников у дверей, дав обитателям терема время проснуться, сообразить, что происходит, и попытаться спастись. Бежать, кроме как к обрыву, было некуда. Полтора десятка человек столпились на краю, не решаясь прыгнуть с почти отвесного откоса. Ратьша в щенячьем азарте уже собрался схватиться с показавшимися из предрассветных сумерек воинами в кольчугах и легких, заостряющихся кверху шлемах. Благо саблю, висящую на стене в его спальне, прихватить он успел.
Погеройствовать и, скорее всего, сложить глупую голову помешала Мелания, звавшаяся тогда, до крещения, Абикой. Мамка ухватила раздухарившегося княжича в свои медвежьи объятия и так, в обнимку с ним, махнула вниз с обрыва. Частью пролетели, частью проехали вдоль склона благополучно: не убились и даже не покалечились. Саблю, правда, парнишка потерял.
Шлепнулись на мягкий песок, тут же вскочили и, задрав головы, хором заголосили:
– Прыгайте! Прыгайте!
Столпившийся наверху народ, видя, что они уцелели, начал прыгать. Мелания схватила Ратьшу за руку и потащила к реке.
– На тот берег, княжич! Быстрее! – прокричала она и швырнула его в воду.
Парнишка что есть сил заработал руками и ногами. Вода теплая, как парное молоко, почти не ощущалась, и не очень широкую, хоть и омутистую реку Ратислав переплыл, не заметив как.
Противоположный берег был низким, песчаным. В десятке шагов начинался густой кустарник. Парнишка укрылся в нем и впился взглядом в происходящее на реке и том берегу. Чуть погодя к нему присоединилась Мелания, тоже уже переплывшая реку. Сумерки заметно посветлели, и Ратьша все хорошо видел.
К этому времени беглецы уже попрыгали с обрыва, и теперь на их месте на краю откоса сгрудилось с десяток булгарских воинов, доставших луки и выцеливающих людей внизу. При спуске повезло не всем. Одна челядинка неподвижно лежала на песке, не подавая признаков жизни. Две с трудом ковыляли к воде, видно, покалечив ноги. Еще одну нес на руках конюх, живший при тереме. Мать, стоявшая прямо под обрывом, казалось, совершенно спокойно наблюдала, как спасаются ее люди. Потом подошла к лежащей, склонилась над ней, выпрямилась. Видно, помощь той была уже не нужна. Глянула наверх и легко побежала к воде.