За Синей рекой
Шрифт:
Второй сдавленно хихикал.
Из любой части города был виден замок – он как будто парил над ним, вознося высоко над черепичными крышами свои башни и узорные зубчатые стены. В былые времена с этих стен улетали в небо воздушные змеи самого удивительного и нарядного вида, а с высокого балкона по торжественным дням король Ольгерд кричал в особую трубу слова приветствия и одобрения своим подданным.
Мирко долго кружил по разным переулочкам, силясь отыскать тот, что выводит на центральную площадь – где часы Косорукого Кукольника; но вместо этого вдруг разом
Впервые за много поколений один из Захудалых графов стоял лицом к лицу с твердыней Огнедума. Старая кровь медленно вскипала в жилах юноши. Этим замком владели его предки. Один из них до сих пор злостраждет в страшном плену – может быть, как раз в той высокой башне, что словно стягивает к себе все тучи. В окне, за причудливым стрельчатым переплетом, что-то зловещее вспыхивало и гасло. Мирко стиснул пальцы в кулаки и пониже наклонил голову, чтобы только не выдать себя раньше срока.
Мирко угадал правильно: Огнедум действительно находился в башне. Рядом с низкой тахтой в жаровне пылали угли. Рваная мантия с облезлой меховой опушкой плохо согревала энвольтатора, а в замке было холодно.
Перед Огнедумом стояли навытяжку двое «факелов». Один из них был женщиной. Выглядели оба не лучшим образом: ладная форменная одежда разорвана и заляпана, лица разбиты в кровь, опухли и отекли.
Огнедум молчал, шевелил пальцами над жаровней, впитывая ими тепло. Оба «факела», как положено по уставу, следили за ним глазами.
Наконец энвольтатор произнес:
– Так.
Из рукава его мантии выпал нечистый листок, исписанный каракулями. «Факела» переглянулись, мужчина чуть раздул ноздри. Огнедум взял листок двумя пальцами и поболтал им в воздухе.
– Полагаю, вам известно содержание этого документа.
Сгустилось неприятное молчание.
Потом «факел»-мужчина сказал:
– Нет, властитель.
Огнедум поднял бровь:
– Так уж и нет? Что ж, ознакомлю вас, раз вы у меня такие неосведомленные. – И прочитал: – «Сим довожу до сведения, что вследствие неусыпности обнаружено преступное нарушение присяги, выразившееся в даче лжеприсяги «факелами» друг другу, что недопустимо согласно устава, пункт два-б. А именно: «факел» Лихобор говорил «факелу» Лютояре (женскаго полу), что «я твой навеки». А также и другие возмутительные вещи. Причем она принимала их как командир и в свою очередь давала клятвы. Во имя Пламени Дум Его! Вечно и до крови преданный властителю – Бдительный Служака».
Листок сам собою юркнул обратно в рукав.
– Итак, – зловеще произнес Огнедум, – это правда?
– Мы не нарушали присяги, – выговорил Лихобор.
– Ты полагаешь? – переспросил Огнедум. – Ты полагаешь, что ничего не нарушал? И пункт два-б – тоже? «Не признай над собою командира сверх положенного от начальства»? Так, кажется, в уставе?
«Факел» молчал. Энвольтатор сплел пальцы. Расплел их. Огладил бороду.
И закричал:
– Я
– Это ваше право, властитель, – сказал «факел». – Но мы не нарушали.
Огнедум вскочил и навис над «факелами», как огромная растрепанная курица.
– Я создавал вас бессердечными! – орал энвольтатор. – У вас нет такого органа, которым любят! Единственное чувство, которое вы способны испытывать, – это безграничная преданность! Мне! Мне! И никому другому!
– И своим боевым товарищам! – выкрикнула Лютояра, перебивая Огнедума.
Маг замолчал, тяжело дыша. По его роскошной бороде сползала желтоватая пена. Женщина чуть склонила голову под бешеным взором Огнедума.
– Что ты сказала? – переспросил он.
– Верность боевым товарищам, в рамках общей верности Делу Огнедума, – повторила она упрямо. – Пункт шесть-а и далее.
Огнедум резко выбросил вперед руку с фигой:
– Во! Видала? Дура! Распустеха! Дрянь!
Лихобор скрипнул зубами.
– Вы не можете так с нами, властитель… – начал он.
– Почему? А? Почему? – напустился на него Огнедум. И завопил, брызгая слюной: – Почему это я не могу?.. И кто это мне говорит? Какая-то слизь из пробирки?
«Факел» побледнел под своими синяками.
– Я не слизь, – твердо произнес он. – Вы создали нас отважными и гордыми, властитель.
– Ерунда! Свинячья чуш-шь! Я создал вас кровожадными и глупыми! Жестокими! Бесчувственными! Понял? Впредь мне урок – всех баб прямо из пробирки сливать в субстрат…
И тут произошло нечто доселе неслыханное. Лютояра скрутила фигу и, неистово размахивая ею перед носом у Огнедума, закричала:
– Сам – во! Нюхай! Обтерханный старикашка! На кого ты орешь? Сам ты мразь! Понял? Понял? Понял? Я люблю его!
Огнедум окаменел. Оба «факела» замерли, чувствуя, что прямо сейчас случится нечто ужасное. Лихобор нашел руку своей подруги. Она ответила ему слабым пожатием.
Энвольтатор наконец шевельнулся, стряхивая оцепенение. Сгорбил плечи. Отошел к тахте, сел, облокотился на подушки. Задумался.
Поколение за поколением он совершенствовал объекты синтезированной жизни. Поколение за поколением выходило из пробирок и становилось в строй. Свежих гомункулусов сразу начинали перемалывать мельницы войны. Большинство погибало в первый год своего существования. Тяжелораненые, провинившиеся, больные, отбракованный материал – все это шло в субстрат, на переработку. Идеальная система. Где, где была допущена роковая ошибка?
Обладают ли гомункулусы индивидуальным сознанием – или же им, скорее, присущ коллективный разум? Иными словами, до какой степени каждый из объектов синтезированной жизни может считаться личностью? Изучение этой проблемы удручающе далеко от завершения.
– Подай-ка мне тетрадь и карандаш, – сипло велел Огнедум Лихобору.
«Факел», ошеломленный, повиновался. Снял с полки затрепанную тетрадь с простой бумажной обложкой, на которой было выведено: «Журнал субстрагирования. Попутные раздумья». Привязанный ниткой карандаш болтался на корешке.