Загадки любви
Шрифт:
– Да, хреновое дело у твоей подружки. Ты на всякий случай подальше от нее держись.
– ВИЧ через бытовые предметы не передается.
– Береженого Бог бережет. Наука много чего не знает. Сегодня одно говорят, завтра другое придумают.
– Вот именно. Некоторые полагают, что СПИД – это не болезнь, а кара за грехи или что-то в этом роде.
Наш разговор о причинах возникновения болезни затянулся. Потом мы пошли обедать, и я так и не нашла момента, чтобы сделать признание. А после обеда я сразу уехала в университет.
На
Однако мой расчет не оправдался. Витя был дома и весьма оживлен, потому что выспался днем. Уже в прихожей начались недвусмысленные ласки.
Напоив меня крепким чаем – сам и горячие бутерброды приготовил, – заторопил в спальню. Диван уже был раскинут, а на нем постелена новая простыня в веселых цветочках. Витя разделся, по-супружески основательно, первым нырнул под одеяло, приоткрыв его на моей половине. Он глядел на меня с вороватой хитрецой в глазах, как игривый щенок, грызущий тапку: дескать, да, виноват, но мне невтерпеж. Наши любовные игры Витя часто начинал так, будто вымаливал у меня милостыню. Обычно я мучила его недолго.
Но сегодня я не торопилась прилечь рядом. Забыть, что я была ему неверна, мне не удавалось. Я присела на стул, сведя вместе ноги и сцепив пальцы рук, и выпалила Вите, глядя прямо в его щенячьи глаза:
– Витя, прости. Я должна тебе сказать, что переспала с Артуром. После чего и удрала к Люсьене.
Он молчал. Маска игривости не сразу сползла с его лица. С минуту он продолжал улыбаться – «человек, который смеется». Наконец медленно приподнялся с подушки, глаза его сузились, на скулах заиграли желваки. Было видно, что он старается сохранить самообладание.
– С Артуром? – деревянным голосом переспросил Виктор. – По собственной воле?
– Не пытай меня, Витя.
– Вот как... Полагаю, кайф получила изрядный! И что же дальше? Уходишь к нему? Предложишь поменяться спальными местами? Наш-то с тобой диван шире, чем бабушкина кровать.
Витя говорил много и бестолково, то пытаясь сразить меня злым остроумием, то изменив тон, умоляя:
– Долька, прости меня, больше не буду. Клянусь, даже не вспомню. Ведь это случайность? Да? Все случилось ненароком? Он поддался инстинктам, а ты не устояла? Он всегда был сильный и напористый, не то что я, валенок.
Хотя картина, описанная Витей, была похожа на реальную – не зря писателей считают чуть ли не пророками, – я не стала подтверждать его догадки ради оправдания.
– Витя, можно мне в коридор уйти, на раскладушку?
– Я бы на твоем месте вообще оставил этот дом, если, конечно, ты не сговорилась с братцем...
Не глядя на Витю, я сказала, что мне сейчас идти некуда, поведала о том, что случилось в квартире родителей.
Он помолчал. Затем опустил ноги с дивана:
– Ладно, оставайся здесь. Я переберусь в коридор.
Мне было бесконечно жаль Витю, такого
Он уловил мою нерешительность. И вдруг запел чуть ли не серенаду:
– Приди-приди-и-и ко мне, любимая-я-а! Дай сно-ова мне еще разо-ок, еще гло-оток!
Витя пытался сдержать слезы, пряча свою боль за нелепой маской то ли рыцаря, то ли восточного хана, но не выдержал и разрыдался, уткнувшись лицом в ладони. Затем бессильно опустил руки, снова умоляюще посмотрел на меня и торопливо заговорил:
– Долечка, можешь считать меня тряпкой, половиком, но прошу, родная, только позволь мне еще раз...
Я присела на край дивана, взяла Витину руку, поднесла ее к своим губам, коснулась его влажной от слез кожи пальцев губами.
– Прости, Витя. Я не могу.
Гримаса отчаяния вновь перекосила его лицо. Если сейчас он вновь заплачет, то этого я не выдержу, сдамся. Но Витя резким движением провел ладонью по лицу, встал, схватил в охапку лежащий на стуле плед и выбежал с ним в коридор. За стеной комнаты загромыхала раскладушка, потом стало тихо. Я разделась и легла под одеяло, еще сохранившее тепло Витиного тела.
Выключив свет, я смотрела в затененный потолок. После того как я смогла выдавить из себя признание в измене, мне не стало легче. Напротив, Витина боль наполняла теперь и мое сердце.
На следующее утро, когда Витя еще спал, внезапно вернулся домой Артур. Сказал, что у него выходной и он решил насладиться домашним покоем. Увидев спящего в коридоре на раскладушке брата, Артур сразу все понял. Он вошел в кухню, где я завтракала в одиночестве.
– Акценты, вижу, расставлены, милая Долли! – усмехнулся он. – Вечером жду с вещичками в своей берлоге.
– Артур, ты должен понять... Я не смогла дать тебе отпор потому, что...
– Не смогла или не захотела?
– Мне казалось, что я мало что для тебя значу, Артур.
– Не заморачивайся, Долли. Тебе понравилось трахаться со мной?
– Нет! Нет! Нет!
Я выскочила из-за стола, оставив недопитый кофе.
В машине, по дороге в университет, я планировала, как мне быть дальше. Выехать из этой квартиры я пока не могу. Придется ждать, когда высохнет моя комната в родительском доме, когда там сделают ремонт. Надо держать себя нейтрально по отношению к обоим братьям, чтобы напрасно не обнадеживать ни того ни другого. И возможно, мне удастся за это время разобраться в своих собственных чувствах.
Вернувшись вечером с работы, я обнаружила в кухне страшный беспорядок. На столе – неряшливые следы пиршества: опрокинутая бутылка из-под водки, огрызки хлеба, рыжий ручеек от сельди, источающий острый запах, и рядом накромсанная колбаса. Дополняли картину надорванные упаковки от продуктов и разбросанные там и сям вилки и ножи. И сердце замерло от ужаса, когда я, посмотрев на пол, увидела валяющийся там нож-пилу: он показался мне окровавленным! Я подняла нож с пола, с опаской мазнула пальцем по темно-бурой капле и с облегчением выдохнула... Нож был запачкан томатным соусом.