Запределье. Осколок империи
Шрифт:
— А здоров-то, здоров, — покачал головой Варсонофий. — Парамон Охлопков пацаном сопливым рядом с ним оказался бы. Точно, а, мужики?
Легенды о стати и силушке Парамона, сгинувшего без вести в круговерти Гражданской войны сродного1 брата всем известного Ерёмы, передавались из уст в уста уж сколько лет, обрастая, как водится, подробностями вовсе фантастичными. Разгибавший некогда голыми руками подко1 Сродный — двоюродный. вы кузнец в деревенских преданиях уже мог играючи вырвать из земли с корнями дерево, ударом кулака в лоб сразить наповал быка-трехлетка и перепить
— А что ж он голый-то! — с отчаянья привел последний довод Дормидонт, уже в душе распростившийся с волей — за убийство человека и здесь, в Новой России, полагалась каторга, а то и намыленная петля. — Нешто крещеный по лесу станет нагишом шастать? И креста на ём нет!
Последний аргумент подействовал: мужики дружно заскребли в затылках. За убийство инородца прежняя власть хотя и не жаловала, но строго вроде бы не карала. Да и родня убиенного всегда больше настаивала на выкупе, чем на непременном наказании убийцы. Свои у инородцев понятия о грехе и воздаянии. Нехристи, одним словом. Церковное покаяние, конечно, само собой, да все такое разное…
— Как, мужики, ни крути, а надо в город энтого лешака тащить, — подытожил Филимон. — Там тебя, Дормидонт, и рассудят — в каторги идти или каяться да калым инородцам собирать. А то и отпустят на все четыре стороны, если зверь энто. Грамотеям-то городским виднее, чем нам, сиволапым.
— А может, прикопаем его тут, да и дело с концом? — тоскливо протянул Савельев.
— Нельзя, — помотал головой Филимон. — Это дело прояснить надо. Сам же всю жизнь с камнем на душе проходишь — рад не будешь.
— Как же мы его потащим? — оценил взглядом Варсонофий облепленную мухами тушу. — В нем весу пудов десять.
— Ага! Кабы не вся дюжина!
— Не, не потянет на десять! — заспорил поперешный Сёмка. — Девять пудов — не боле…
— Да хоть бы и девять. Лошадь ведь сюда не привести.
— Да и приведешь — испужается, ни в жисть не подойдет.
— Делать нечего, православные, — подытожил Кадочников. — Срубим пару лесин, соорудим волокушу, да на себе потащим. Привыкать нешто?
Вскоре возле малинника, распугивая лесную живность, весело застучали топоры…
— Могу вас обрадовать, господа, — вышел на крыльцо больницы к ожидавшим его вердикта крестьянам Привалов. — Вы убили не человека.
— Слава богу! — бухнулся на колени и принялся истово креститься на купол больничной часовни Дормидонт Савельев. — Ни в жисть теперь ружье в руки не возьму! Гори оно синим пламенем!
— А кто же это? — настороженно спросил Филимон Веревкин.
— Кто? Кто? — поддержали товарища остальные мужики, заметно повеселевшие: кто это начальство знает — взяли бы вдруг да и записали всей компанией в сообщники Дормидонтовы? — Кто такой?
— Увы, ничего конкретного пока сказать не
— А не леший часом? — прищурился Семён Косых.
— Никоим образом. И вообще, господа: лешие, русалки, водяные… Все эти существа — не более чем персонажи детских сказок. Стыдно в вашем возрасте верить в подобное.
— Как же не верить, барин, коли на самом деле они есть? — не выдержал молчавший до сих пор Варсонофий. — Кто в позапрошлом годе на озере Федьку Савушкина под воду утащил? Русалки защекотали и утащили.
— А водяной на болоте ночами ухает, — поддержал приятеля Веревкин. — Стало быть, и лешак должон быть!
— Сказки все это, — поморщился ректор Новороссийского университета, снял пенсне и принялся его протирать платочком. — Фёдора Савушкина, скорее всего, подвела судорога. Такое случается и с самыми умелыми пловцами. И вообще: кто же в здравом уме купается в конце апреля?
— Не купался он, — буркнул кто-то из толпы. — Сети ставил. Вот еще баловство — купаться! Мальчонка он, что ли, сопливый?..
На болтуна тут же зашикали: всем было известно, что после неудачного похода атамана Коренных генерал-губернатор строго-настрого запретил крестьянам появляться в окрестностях Врат. А озеро, до сих пор остающееся безымянным, попадало в запретную зону. Чем черт не шутит: утопленнику, конечно, не поможешь, но вот на головы живых ослушников беду накликать вполне возможно — не один он тогда на озере-то был… Но рассеянный профессор совсем не обратил внимания на слова крестьянина.
— Что до уханья на болоте, — авторитетно заявил он, вновь нацепляя пенсне, — то могу заверить вас, господа, что ни к каким проявлениям потусторонних сил это явление отношения не имеет. Скорее всего, эти звуки издает выходящий на поверхность болотный газ… И вообще: стыдно, господа, верить в такое — в двадцатом веке живем. В ближайшее время будет организована лекция, разоблачающая все эти суеверия, и милости прошу вас всех прийти, послушать, сделать выводы…
— А, кроме того, — ротмистр Манской вышел на крыльцо следом за ученым, нахмурив брови, оглядел крестьян и сурово спросил: — Разве сегодня праздник или воскресенье? Ну-ка по домам и делом займитесь! И чтобы больше — никаких самочинных облав. Объявится медведь или иной хищник — извольте сообщить властям. Не мужицкое это дело…
Офицер еще не закончил свою речь, а задние мужики уже потихонечку-потихонечку двинулись восвояси. К чему лишний раз начальству на глаза попадаться? От власти подальше — оно и спокойнее…
— Вот так с ними надо, Модест Георгиевич, — обернулся Сергей Львович к Привалову, когда больничный двор опустел. — А то затеяли тут лекцию… Мужицкое дело — пахать да сеять! В лишнем знании — лишние хлопоты.
— Вы не правы, Сергей Львович, — запротестовал ученый. — Темного мужика легко может ввести в заблуждение любой складно говорящий грамотей. Хотя бы и большевик. Мы все это отлично видели совсем недавно. Наша цель просветить мужика, научить его задумываться…