Жизнь Клима Самгина (Часть 2)
Шрифт:
– Ты что же это убежала?
– спросил Самгин жену.
– Не выношу Макарова!
– раздраженно ответила она.
– Какой-то принципиальный евнух.
– Ого!
– воскликнул Самгин шутливо, а она продолжала, наливая чай в свою чашку:
– Хотя не верю, чтоб человек с такой рожей и фигурой... отнимал себя от женщины из философических соображений, а не из простой боязни быть отцом... И эти его сожаления, что женщины не родят...
– Ты забыла, - начал Самгин, улыбаясь, но во-время замолчал, - жена откинулась на спинку стула, глаза ее густо позеленели.
– Ну, что же?
– спросила она, покусывая губы.
– Ты хотел напомнить мне о выкидыше, да?
–
– С чего ты взяла?
– А что же ты хотел сказать?
– Напомнить, что деторождение среди Обеспеченных классов действительно понижается и - это признак плохой...
Он говорил докторально и до поры, пока Варвара не прервала его:
– Ну, извини. Мне показалось.
Самгин подумал, что извинилась она небрежно и лучше бы ей не делать этого. Он давно уже заметил, что Варвара нервничает, но у него не было желания спросить: что с нею? Он заботился только о том, чтоб не раздражать ее, и, когда видел жену в дурном настроении, уходил от нее, считая, что так всего лучше избежать возможных неприятных бесед и сцен. Она стала много курить, но он быстро примирился с этим, даже нашел, что папироса в зубах украшает Варвару, а затем он и сам начал курить. В общем - все-таки жилось неплохо, но после нового года домашнее, привычное как-то вдруг отскочило в сторону.
О Сергее Зубатове говорили давно и немало; в начале пренебрежительно, шутливо, затем - все более серьезно, потом Самгин стал замечать, что успехи работы охранника среди фабричных сильно смущают социал-демократов и как будто немножко радуют народников. Суслов, чья лампа вновь зажглась в окне мезонина, говорил, усмехаясь, пожимая плечами:
– Зубатовщина - естественный результат пропаганды марксистов.
Любаша, рассказывая о том, как легко рабочие шли в "Общество взаимного вспомоществования", гневно фыркала, безжалостно дергала себя за косу, изумлялась:'
– Если б ткачи, но ведь - металлисты идут на эту приманку, подумайте!
Ее не мог успокоить даже Кутузов, который писал ей:
"Опыт этого химика поставлен дерзко, но обречен на неудачу, потому что закон химического сродства даже и полиция не может обойти. Если же совершится чудо и жандармерия, инфантерия, кавалерия встанут на сторону эксплуатируемых против эксплуататоров, то - чего же лучше? Но чудес не бывает ни туда, ни сюда, ошибки же возможны во все стороны".
– Вот уж не понимаю, как он может шутить, - огорченно недоумевала Любаша.
Алексей Гогин тоже пробовал. шутить, но как-то неудачно, по обязанности веселого человека; его сестра, преподававшая в воскресной школе, нервничая, рассказывала:
– Из семнадцати моих учеников только двое понимают, что Зубатов жулик.
И все уныло нахмурились, когда стало известно, что в день "освобождения крестьян" рабочие пойдут в Кремль, к памятнику Освободителя.
Пошли они не 19 февраля, а через три дня, в воскресенье. День был мягкий, почти мартовский, но нерешительный, по Красной площади кружился сыроватый ветер, угрожая снежной вьюгой, быстро и низко летели на Кремль из-за Москвы-реки облака, гудел колокольный звон. Двумя валами на площадь вливалась темная, мохнатая толпа, подкатываясь к стене Кремля, к Спасским и Никольским воротам. Шли рабочие не спеша, даже как бы лениво, шли не шумно, но и не торжественно. Говорили мало, неполными голосами, ворчливо, и говор не давал того слитного шума, который всегда сопутствует движению массы людей. Очень многие простуженно кашляли, и тяжелое шарканье тысяч ног по измятому снегу странно напоминало звук отхаркивания, влажный хрип чудовищно огромных легких.
Клим Самгин стоял в группе зрителей на крыльце Исторического музея. Рабочие обтекали
Многократно и навязчиво повторялись сухое, длинное лицо Дьякона и круглое, невыразительное Митрофанова. Похожих на Дьякона было меньше, и только один человек напомнил Климу Дунаева.
"С каким чувством идут эти люди?" - догадывался Самгин.
Ему казалось, что некоторые из них, очень многие, может быть большинство, смотрят на него и на толпу зрителей, среди которых он стоит, также снисходительно, равнодушно, усмешливо, дерзко и угрюмо, а в общем глазами совершенно чужих людей, теми же глазами, как смотрят на них люди, окружающие его, Самгина.
"Мы", - вспомнил он горячее и веское словцо Митрофанова в пасхальную ночь. "Класс", - думал он, вспоминая, что ни в деревне, когда мужики срывали замок с двери хлебного магазина, ни в Нижнем-Новгороде, при встрече царя, он не чувствовал раскольничьей правды учения d классовой структуре государства.
Рядом с Климом встал, сильно толкнув его, человек с круглой бородкой, в поддевке на лисьем мехе, в каракулевой фуражке; держа руки в карманах поддевки, он судорожно встряхивал полы ее, точно собираясь подпрыгнуть и взлететь на воздух, переступал с ноги на ногу и довольно громко спрашивал:
– Это - что же? Это - как понять? Вчерась - стачки, а седни - каяться пошли, - так, что ли?
Голосок его, довольно звонкий, звучал ехидно, так же как и смех.
– Хэ, х-хэ!
Кто-то, стоявший сзади и выше Самгина, уверенно ответил:
– Это - против студентов. Они - бунтуют, а вот рабочие...
Третий голос, слабенький и сиплый, уныло сказал:
– А по-моему - зря допущено прохождение. Отозвались сразу двое:
– Bepно!
– Почему же зря?
– Да знаете, - нерешительно сказал слабенький голосок.
– Уже коли через двадцать лет убиенного царя вспомнили, ну - иди каждый в свой приходский храм, панихиду служи, что ли...
– Верно! Подождали бы первого марта, а то...
– Освобожденные-то крестьяне голодом подыхают...
– Правильно, правильно, - торопливо сказал человек в каракулевой фуражке.
– А то - вывалились на улицу да еще в Кремль прут, а там - царские короны, регалии и вообще сокровища...
– Кто это придумал?
– спросил строгий бас, ему не ответили, и через минуту он, покрыв разрозненные голоса, театрально возмутился: - Превратить Кремль в скотопригонный двор...
– Позвольте! Это уж напрасно, - сказал тоном обиженного человека кто-то за спиною Самгина.
– Тут происходит событие, которое надо понимать как единение народа с царем...