Акценты и нюансы
Шрифт:
И были мы тогда малы,
носили майки и колготки,
ломали механизм юлы,
лупили в днище сковородки.
Мир был огромен и открыт,
и для познания доступен,
и не был вычерпан лимит
чудес и макаронин в супе,
а гормональный дикий шквал
дремал тихонечко под спудом,
и ты в семь вечера зевал,
и я спала лохматым чудом.
А нынче –
гнетёт избыток кофеина.
Моя волшебная страна,
ты вечно пролетаешь мимо,
и мне, ушедшей далеко
за призраком пустой надежды,
сейчас не видно маяков –
хотя их не было и прежде.
Нам всем, потерянным в себе,
уже не светит, и не греет
алмазный блеск седьмых небес
под песни ветреных апрелей.
Корми синиц, синицы суть зимы
Корми синиц, синицы – суть зимы.
Конечно, сцену делают детали,
но снегири давным-давно пропали,
и некому их вспомнить, горемык.
А я, представь, всё помню, как вчера:
мой третий год, и хрусткий снег, и санки,
и злой мороз, и мама спозаранку
меня везёт, а времена утрат
так далеки, что кажется – не тронут,
пройдут по краю, мимо, стороной…
Сижу, мотаю круглой головой:
платок, две шапки…
Тощие вороны в борьбе за корку;
полутьма и свет –
в ряду фонарном прочерки морзянки,
а рукавички так пропахли манкой,
что хочется не есть её вовек.
И тяготит утерянный совочек –
а без совочка как, скажи, зимой?
Но вспыхнут вдруг, не виданные мной,
в рябинных пальцах алые комочки.
И я в порыве: "Ма-маа! Пасматли!
А это кто?" – и сердце бьётся шало.
И смотрит мама, после, одеяло
поправив: "Вот смешная… Снегири…"
И ясень в дедовом дворе
И ясень в дедовом дворе,
и муравейник суетливый,
и паданцы под старой сливой,
и август в дождевом ведре,
настоянный на спелых звёздах;
и липовый тягучий воздух;
и колосок незрелой ржи,
засушенный в пространствах книги;
и подкрыльцовые ежи –
несуетливы, темнолики;
и песни, свитые дроздом,
и яблоневый сад,
и дом,
и полумрак пустых сеней,
и страх,
и бег густых теней,
и взгляд взыскательный с икон,
и вздох лампадного огня –
всего
того, кто сроду отрешён,
того, кто выдумал меня
на склоне дня…
Муравьиное
Наш мир был юн и жесток – мы были юны и жестоки,
на лекциях ты рисовал тела обнажённых дев,
а я на песке вела замки, мосты, дороги,
и в жерле львиного зева жил муравьиный лев.
Он пожирал живьём зашедших за край букашек,
а я всерьёз опасалась, что лев очень много ест,
но взгляд фасеточных глаз надменен был и вальяжен,
и я покорно несла по жизни свой тяжкий крест.
Мой жертвенный коробок был ужасом мух наполнен.
Я жрица была, он – бог, дарующий в жвалах смерть.
Нуждался ли он во мне?
Вопрос, безусловно, спорный,
но стоит ли смысл искать, когда тебе только шесть?
Я поклонялась тогда прозрачным ячейкам крыльев,
и сердце срывалось вниз, когда прикасалась к ним,
и я умащала их отборной цветочной пылью,
и бог принимал мой дар, воистину терпелив.
А в мире, таком большом, мололись зерно и будни,
в набросках корявых "ню" читалась в грядущем я.
Но ты-то пока не знал – свободен ещё и блуден,
а мне муравьиный лев был центром всего бытия.
Я выросла, ты созрел, пришёл к пониманью сути,
а я приняла давно, что каждый из нас – термит.
… С учётом моих заслуг и скормленных мушьих судеб,
когда забредём за край – как думаешь, пощадит?
Когда мне было четыре года
Когда мне было четыре года,
и в непочатых краях восходов
таились залежи сладких яблок,
весь мир казался мне пирогом.
И я порхала над сочной коркой
в любимой желтой своей футболке –
той самой, где апельсинил зяблик –
таким доверчивым мотыльком,
что враз тянулись сердца и руки.
И ловко было мне в тёплом круге
сопеть задумчиво, засыпая,
и думать завтрашний мятный день.
Но мята кончилась в одночасье,
случилась школа – пора ненастий,
где мне сказали: "Уже большая",
и горб рюкзачный навьючил тень.