Анастасия или Анна? Величайшая загадка дома Романовых
Шрифт:
Даже сама Ратлеф-Кальман упоминает сведения, которые опровергают ее утверждение о том, что семья Жильяр узнала в претендентке Анастасию. Как было отмечено ею, в последнее утро визита отношение обоих супругов к пациентке «подверглось значительному изменению по сравнению с предыдущими днями. Нет сомнения, что это связано с рассказами семьи фон Швабе и других лиц, утверждавших, что фрау Чайковская узнала о семье Романовых из книг, фотографий и встреч с эмигрантами. В последнее утро визита Жильяр сказал Зале, что он и его жена не могут найти «ни малейшего сходства» между претенденткой и Анастасией. Но тогда как понимать слова, сказанные им при прощании: «Мы уезжаем, но у нас нет возможности утверждать, что она не является великой княжной Анастасией»? Весьма вероятно, что они были продиктованы не неуверенностью, а скорее почтительным отношением к Ольге Александровне. Вряд ли супруги Жильяр были неспособны определиться с выбором, но они понимали, что им не следует высказывать свое мнение до того, как его выскажет великая княгиня. Об этом в декабре того же 1925 года бывший учитель говорил в конфиденциальной беседе одному из эмигрантов: несмотря на «твердое убеждение, что Чайковская не является великой княжной Анастасией Николаевной, я не имел полномочий делать какие-либо официальные заявления» {60}. Спустя
Но и при таких обстоятельствах Жильяр, изучая это дело, продолжал поддерживать постоянные контакты с Зале, с Ратлеф-Кальман и с членами русской эмигрантской общины в Берлине. «Со времени моего второго приезда в Берлин я не скрывал от вас, что проведенное мною расследование дало только отрицательные результаты, но мне представляется, что и не будучи привлеченным к этому делу, мне все равно нужно беспристрастно и добросовестно изучать по мере их поступления все новые факты, с тем чтобы дать претендентке хотя бы шанс и не упустить ничего, даже самого несущественного. Со времени моего первого приезда в Берлин, все сведения, полученные от вашей пациентки, были либо доступными всем знаниями, либо вещами, известными узкому кругу близких, но содержащими такие ошибки, которые никогда бы не сделала Анастасия Николаевна» {62}.
А что Александра Жильяр? Как полагали те, кто поддерживал фрау Чайковскую, она, как утверждал великий князь Андрей Владимирович, «конечно же узнала Анастасию во время посещения больницы» {63}. Но Андрей Владимирович не присутствовал при встречах в Берлине, и его утверждения основаны исключительно на мнениях Ратлеф-Кальман и Зале. Он никогда не обсуждал с Александрой Жильяр этот вопрос. Тем не менее люди часто принимают на веру самое худшее, поэтому распространилось мнение, что Александра Жильяр не могла заявить, что узнала в претендентке Анастасию «в силу того, что она являлась мадам Пьер Жильяр» {64}. С помощью этого аргумента удалось убедить сторонников претендентки в том, что муж Александры, Пьер Жильяр, вынудил супругу молчать об этом и скрывать свое подлинное к этому отношение. Полагали, что Жильяр никогда не позволит ей выразить свое мнение по данному вопросу. Но это было неправдой.
Поскольку бывшая няня, а ныне жена Пьера Жильяра, женщина, о которой Пьер Жильяр говорил, что «она думает сердцем, а не головой», конечно же, не могла не предложить свою точку зрения при обсуждении вопроса о происхождении фрау Чайковской {65}. Те встречи в Берлине, которые и в самом деле воскрешали призрак трагического прошлого, были наполнены тревогой и эмоциональным напряжением, и это признавал муж Александры. Но слова, сказанные ею самой при прощании и записанные Ратлеф-Кальман, предполагют не признание, а скорее жалость, о которой позднее писал ее муж. Александра упоминала не об «Анастасии», а о «девушке из больницы». Через три месяца после той встречи в Берлине мадам Жильяр откровенно написала Ратлеф-Кальман: «Хотя ни в ее чертах, ни в манере поведения я не нашла ничего, что напоминало бы мне об Анастасии Николаевне, я готова помочь вам в вашем расследовании… Письмо о больной девушке трогательно, оно не могло оставить меня безразличной, но я не увидела в ней Анастасию» {66}. Одно это выглядит достаточно убедительно. Произошло и еще одно событие: в январе 1927 года Александра Жильяр поставила свою подпись под официальным заявлением, запрещающим претендентке называться Анастасией. Александра признавала, что имеет место «общая для обеих деформация стопы», а также «отдаленное сходство скорее с великой княжной Татьяной Николаевной, а не Анастасией Николаевной», но «любое подобие» младшей из дочерей Николая II «исчезало при более пристальном осмотре». По мнению Александры Жильяр, фрау Чайковская не была Анастасией {67}.
Если показания не подтверждают навязываемый всем миф, согласно которому супруги Жильяр признали во фрау Чайковской Анастасию, они выглядят еще менее убедительно в отношении Ольги Александровны. Она могла быть, как писал Жильяр, «глубоко тронута словами, неожиданно произнесенными фрау Чайковской, она могла также заблуждаться, давая оценку некоторым сторонам этого дела», ведь в конце концов в 1916 году, когда она в последний раз в течение часа встречалась с Анастасией, это была низкорослая и склонная к полноте шестнадцатилетняя девочка, а в Берлине пред ней предстала изможденная молодая женщина двадцати с небольшим лет. Но большая часть приписываемых ей свидетельств в пользу претендентки, превративших судебный иск в исторический миф, в лучшем случае вызывает сомнение. Взять, например, беседу в клинике Моммсена, в ходе которой, как это отмечено в заявлении Ратлеф-Кальман, Ольга говорила о том, как «наша маленькая и Шура счастливы, снова встретившись друг с другом». Нет сомнения, что это служило доказательством уверенности Ольги в том, что фрау Чайковская – это Анастасия. И все же, если все это действительно имело место, то почему Ратлеф-Кальман не включила такие важные и столь много объясняющие сведения в свою книгу, написанную о деле Чайковской? Это еще одно противоречие между заявлениями Ратлеф-Кальман в частной беседа и тем, что она опубликовала в своей книге, еще одна подтасовка фактов. Возможно, она просто устранила из своей книги описание беседы потому что, перед тем как опубликовать, Ратлеф-Кальман попросила Ольгу Александровну прочитать рукопись. Согласно тому, что говорил Зале, великая княгиня прочла только те отрывки, в которых упоминалось ее поездка, и она согласилась, что эти отрывки «описаны верно» {68}. Но в сочетании с другими расхождениями в записях, опровержениями, которые последовали от Зале, а также от Жильяра, с теми противоречиями, которые содержатся в ее собственных записях, – все это создает Ратлеф-Кальман репутацию лица, не заслуживающего доверия в данном деле.
Создается впечатление, особенно учитывая те слова, которые Ольга Александровна сказала Зале при прощании, что она уезжала из Берлина, не решив своих проблем. Возможно, ее сомнения так и остались при ней, но тем не менее Анастасию во фрау Чайковской она не признала. Хотя в ее душе скорее всего оставалась робкая надежда, на что она намекала в письме, которое она написала Зале, покидая Германию. В этом письме содержались такие слова: «кто бы она ни была» и «мне кажется, что она – не та, кем она сама себя считает», и оно заканчивалось двусмысленным «то, что это – не она фактом тоже считать нельзя». Из всего этого становится очевидным, что Ольга Александровна была неспособна или не хотела сразу же принимать окончательное решение, даже притом что она откровенно сомневалась, что претендентка приходится ей племянницей. Всего несколькими неделями позже она повторила эту свою позицию Джону Принсу, посланнику при американском посольстве
Но если все это правда, то почему Ольга Александровна посылала письма фрау Чайковской, рассчитанные на очень близких людей подарки, включая семейный альбом с фотографиями? Все это, как считают сторонники претендентки, является доказательством того, что Ольга, конечно же, узнала в ней Анастасию и лишь позже изменила свое решение. Ее прощальное письмо, посланное ею Зале, исключает любую полемику. Позднее Ольга Александровна так оправдывала свои действия: «Я знаю, что мне совсем не нужно было так поступать, но я сделала это из жалости. Вы не можете себе представить, какое жалкое впечатление производила эта женщина» {70}. Если великая княгиня и могла совершать опрометчивые поступки, посылая письма и подарки, она почти наверняка делала это так, как она и говорила – руководствуясь чувством сострадания, а не в силу того, что признала в претендентке свою племянницу. Разумеется, что ни в одном из писем она ни разу не обратилась к претендентке «Анастасия» и не показала, что она тем самым признает существование каких-либо родственных отношений с ней. Точно так же она не подписала ни одно из своих писем как «тетя Ольга». В своей переписке с фрау Чайковской, которая велась на русском языке, она использовала формальное обращение «на Вы», а не «на ты», используемое в общении с близким человеком {71}.
Однако эти письма могли быть тайной программой действий. Перед тем как сделать любое публичное заявление, Ольга Александровна дожидалась сведений от Жильяра, который изучал наиболее запутанные аспекты этого дела. Ею открыто признавалось, что существует «множество важных деталей», которые, похоже, известны претендентке, и данное обстоятельство требует разъяснения, однако она просила Жильяра продолжать расследование в Берлине, ища ответы на вопросы в эмигрантских кругах, в которых вращалась фрау Чайковская {72}. До того как будет получено разъяснение, Ольга могла надеяться, что явно дружественные жесты с ее стороны обеспечат молчание Чайковской и тех, кто поддерживал ее, поскольку существовало постоянное опасение, что Ратлеф-Кальман выступит в печати с собственным изложением событий {73}. Зале со своей стороны в официальном меморандуме сообщил об истинном положении дел (хотя он и утверждал, что книга Ратлеф-Кальман правдива): Ольга Александровна, пояснил он, не могла дать определенный ответ на вопрос о личности претендентки непосредственно в ходе своего визита в клинику, но, получив больше сведений из Берлина и данные расследования, проводимого Жильяром, она смогла прийти к заключению, что невозможно, чтобы эта женщина была ее племянницей {74}.
Но если все это было так, то причем здесь все эти рассказы о тайных сомнениях Ольги, о мучавшей ее неспособности принять решение по данному делу? Практически все эти рассказы строились на сведениях, полученных из вторых, третьих и даже четвертых рук, и многие из них распространялись великим князем Андреем Владимировичем. Он, несмотря на полученные от Ольги Александровны уверения в том, что она не признала Анастасию во фрау Чайковской, утверждал противоположное, будучи убежден в том, что Ратлеф-Кальман и Зале едины в своем мнении. Усугубляя путаницу в и без того запутанном деле, Андрей Владимирович, который прилежно подхватывал и распространял все слухи, связанные с признанием прав претендентки, настаивал на том, что он не верил в то, что Ольга Александровна когда-либо признавала в ней Анастасию {75}. Несмотря на сомнения в те осенние месяцы 1925 года, в начале декабря Ольга писала Анатолию Мордвинову, бывшему адъютанту ее брата Николая II: «Каждый из нас изо всех сил пытался заставить ее сказать что-нибудь новое, но она повторяла только подходящие к случаю банальности. Когда мы спрашивали о каких-то сторонах прошлой жизни, она замолкала и только закрывала глаза руками. В ней нет никакого сходства, и нет сомнения, что она – не Анастасия… Я была глубоко тронута… Это – очень печальная история, и мне очень жалко эту запутавшуюся девушку… Маму все это совершенно не интересует, и она против моей поездки, но я должна поехать ради семьи» {76}. А принцессе Ирэне Прусской она написала следующее: «Нет совершенно никакого сходства… Она не смогла ответить ни на один из множества заданных ей вопросов о жизни семьи. Больно смотреть, как это несчастное создание пыталось убедить нас в том, что она – Анастасия… Ее голова битком набита всякими россказнями, множеством увиденных фотографий и всего прочего, так что в один прекрасный день она поразит мир своими «мемуарами». Мы все – господин Жильяр, его супруга, мой муж и в первую очередь старик Волков – мы все видели ее и разговаривали с ней, и ни один из нас не поверил в то, что она является нашей Анастасией. Многие утверждают, что мы все узнали ее, но потом моя мама приказала нам говорить, что она – не Анастасия. Это – страшная ложь! Я подозреваю, что это – шантаж, хотя многие из тех, кто никогда не видел Анастасию, кажется, верят в эту ложь. В течение тех четырех дней, что мы провели в Берлине, господин Жильяр и мой муж встречались со всеми русскими, в домах которых она проживала ранее, и таким образом им удалось выяснить множество важных деталей… Всему можно найти объяснения в этом деле, если только потратить на это время» {77}.
Во всех своих выступлениях Ольга Александровна никогда не отступала от этой позиции и подтверждала ее целым рядом писем, которые были написаны ею в следующем году. «Сколько бы мы ни старались, – писала она Татьяне Боткиной, – ни один из нас не смог узнать в этой пациентке любую из моих племянниц, будь то Татьяна или Анастасия, фактически же мы были убеждены в обратном» {78}. Однако достаточно скоро до Ольги стали доходить вести о сплетнях, слухах и об открытых заявлениях, которые настаивали на том, что она узнала фрау Чайковскую, а позже отказалась от нее. «Я подвергаюсь нападкам по этому поводу, – писала она, – со всех сторон. Письма о ней приходят отовсюду, и это просто ужасно! Никто не хочет верить, что мы не признали в ней нашу родственницу, и нам приходится выслушивать ужасные вещи. Сама она – очень приятный человек, но те, кто собрался вокруг нее – они все лгут» {79}. И несколькими месяцами позже: «Я так устала от всей этой берлинской истории! Письма и телеграммы идут со всех концов света, даже из Калифорнии. Люди обвиняют нас в преследовании личных интересов, в нежелании признать ее. Что за идиотизм верить во все это! Ну да Бог с ними! Но мы больше не намерены публиковать какие-либо опровержения» {80}.