Атаман всея гулевой Руси
Шрифт:
– Там, где мы встретимся, золото для нас потеряет цену, – сказал Разин, окинув купца мутным взглядом. – Но за вход туда надо платить.
Хотя Твёрдышев не понял смысла сказанных атаманом слов, но они смутили и даже испугали. «Атаман точно ополоумел, заговаривается, – решил купец. – Дай Бог унести от него ноги живу!» Разин, кажется, понял его чувства и, распечатав залитый воском кувшин, наполнил чары.
– Пора тебе в путь, купец, – произнёс он, поднимая чару. Твёрдышев поднял свою, выпил, и у него перехватило дух.
– Это двойное вино, – усмехнулся Разин. – Пожуй чеснока.
Вино двойного перегона крепко шибануло в голову Твёрдышева, и она замутилась. Купец покачнулся, но атаман его бережно поддержал и провёл к выходу.
– Иди! – он ожёг ухо гостя горячим шёпотом. – Иди, она тебя
Твёрдышев, жмурясь от яркого света, сделал из шатра два шага, и Бумба накинул на него просторный кожаный куль, сшиб на землю и начал вязать верёвками. Через малое время он уже был на краю крутого волжского обрыва, где, заложив пальцы в рот, пронзительно засвистел. Казаки в подгорье его услышали и ответили троекратным свистом. Бумба махнул им рукой и с плеча бросил куль с Твёрдышевым вниз. Когда тот, подпрыгивая и кувыркаясь, докатился до ровного места, казаки его подхватили и, добежав до берега, с бревенчатого настила, где чалились струги, кинули Твёрдышева в Волгу. Вода в том месте, где упал куль, всплеснула, разбежалась круговыми волнами и утишилась ровной гладью, на которой самоцветами заиграли солнечные блики.
После разгрома своего войска под Синбирском окольничий Барятинский, с половиной оставшихся у него рейтар, отбиваясь во время пути от воровских ватаг, прибежал в Тетюши, небольшую, но прочную крепость на Волге, ниже Казани. Поручив полковникам Зыкову и Чубарову заняться обустройством стана, он удалился от всех в отведённую для него избу и потребовал, чтобы ему доставили бумагу и писчие снасти. И тут обнаружилось, что все они утеряны во время бегства, в том числе и царские грамоты, что уязвило Барятинского больнее потери обоза с воинскими припасами, это было уже умалением чести великого государя, чьи собственноручные письма стали потехой для вора и его подручников. Станет об этом известно царю, и не миновать тогда окольничему опалы, а то и суровой кары, но винить в этом, кроме себя, было некого, и Барятинский послал самого расторопного из рейтарских начальников капитана Зверева в тетюшскую приказную избу за покупкой всего необходимого для письма.
Зверев возвратился не один, а с местным воеводой, который, не в пример Милославскому, оказался покладистым малым из недавних московских стольников, выстоявшим свою должность близ царских сеней и тонко разбиравшимся в хитросплетениях придворной жизни. Он знал, что Барятинский близок к государю, посему согнул перед ним спину гораздо ниже, чем это полагалось воеводе. Окольничий не пропустил этого мимо глаз и милостиво спросил:
– Ты из каких дворян будешь?
– Из Дмитриевых, по московскому списку, – ответил воевода и поставил на стол берестяной ящик. – Здесь всё, что понадобиться твоей милости для письма.
– Сколько у тебя воинских людей в крепости?
– Приказ казанских стрельцов и три сотни дворян, сбежавшихся со всей округи от воровского разора, – сказал воевода. – Каждый день подходят ещё, не меньше десятка.
– Стало быть, есть люди из полков? – заинтересовался Барятинский.
– Почти все твои, окольничий. Проходу от воров в Синбирск нет, вот они и засели в Тетюшах.
– Зверев! – окольничий хищно оскалился. – Возьми свою роту и выгони в тычки из города всех дворян, не обращая внимания на возраст. Я после их сам разберу, с пристрастием. А ты, воевода, пригляди, чтобы эти нетчики не сбежали!
Рейтарский капитан и тетюшский воевода поспешили приступить к исполнению повеления окольничего, а он открыл берестяной ящик и вынул из него бумагу, чернильницы с красными и чёрными чернилами и очинённые гусиные перья для письма. Барятинский ещё в пути сочинил в уме отписку великому государю, и теперь ему оставалось запечатлеть её на бумаге. Князь ещё раз мысленно повторил свою заготовку и решительно взялся за перо. Начал отписку не с того, что вор его прогнал от Синбирска с великим позором и людскими потерями, а с простодушного уведомления: «…А я, холоп твой, с твоими, великого государя, ратными людьми отошёл в Тетюши и дожидаюсь кравчего и воеводы князя Петра Семёновича Урусова, чтобы нам, холопам твоим, пойтить опять в Синбирск и князя Ивана Милославского от осады освободить…» Далее Барятинский довольно ловко переложил вину за своё поражение
Барятинский на два раза вычитал отписку и остался ею доволен: ему удалось ненавязчиво спихнуть часть своей вины на князя Урусова, а великому государю гневаться на двоих ближних людей за их общую промашку с вором под Синбирском будет не с руки, да и не ко времени, сейчас нужно не виновных искать, а воевать, и другого воеводы, способного справиться с вором Стенькой Разиным, у царя Алексея Михайловича, кроме князя Барятинского, не было.
Окольничий отложил отписку в сторону и взял чистый лист бумаги, нужно было отправить грамотку в Казань, воеводе Урусову. Хотя Барятинский в душе презирал кравчего, он не погнушался навить много лестных слов князю Петру Семёновичу, лишь бы получить столь необходимую для него пехоту и, в придачу к ней, десятка два полевых пушек, чтобы иметь в неизбежном сражении с Разиным, о котором он вспоминал с зубовным скрежетом, решающий перевес в силах.
Барятинский послал денщика за Чубаровым, и когда полковник явился, заметил, что тот явно чем-то расстроен.
– Что стряслось, Андрей? – спросил окольничий. – На тебе лица нет.
– Добаловались мы с мужичьем, Юрий Никитич! Только что прибежали к Тетюшам трое дворян из-под Курмыша и такое рассказали, что волосы дыбом.
– Вольно тебе было слушать нетчиков, – жёстко сказал Барятинский. – Они знают, что их за неявку в свои полки ждут батоги, вот и брешут, что ни попадя.
– Эти не врут, окольничий! – горячо вымолвил Чубаров. – Хоронились эти дворяне от воров в лесу, да не схоронились, набежали на них крестьянишки, схватили четверых и предали лютой казни…
– Видать, на колья рассадили? – сухо поинтересовался Барятинский.
– Пригнули друг к другу молодые дубы, привязали дворян к ним за руки за ноги, и порвали на части…
– Даже так! – воскликнул окольничий. – Гляди, какие затейники! Не мякни, полковник, это нам на руку: теперь дворянишки, наконец, поймут, что их место не запечья обнюхивать, а быть в полках, как им и предписано – конно и оружно!
Барятинский взял со стола отписки царю и казанскому воеводе.
– Пойдешь, Чубаров, посыльщиком к Урусову. Отдашь ему мою отписку и на словах испроси у него пехоту и полевые пушки. Перед князем не заносись, но будь твёрд. Возьми с собой полсотни рейтар на лучших боевых конях и в полной ратной сбруе. Проверь, чтобы у всех доспехи были начищены, и пусть лучшую одежду наденут, дабы у казанцев от вашего боевого вида дух захватывало. А другую отписку, великому государю, отправь из Казани с двумя рейтарами великому государю. А ну-ка, встань на свет, я тебя огляжу!
Чубаров смутился и ступил на половицу, на которую из небольшого оконца сочился солнечный свет. Барятинский обошёл его кругом, постучал пальцем по доспеху.
– Добрый у тебя нагрудник, а шапка помята. Негодно в таком виде являться к князю.
Он подошёл к плетённому из ивовых прутьев походному сундуку, открыл крышку и достал блестящий золотом шлем с сутаной из белоснежных перьев.
– А ну, прикинь на свою башку, Чубаров!
Полковник положил свою железную шапку на стол и надел на голову иноземный шлем.