Благодарение. Предел
Шрифт:
— Вадим у нас завсегда счастлив, — своевременно и ласково сказал Мефодий. — Планировать ему ужасно трудно: сверху ломают… — по кряхтению Андрияна понял, что чужим словом «ужасно» резанул его, — конечно, сами мы должны оптимально планировать…
— Подумаем, нельзя ли счетно-вычислительную технику подыскать в помощь, — сказал Андриян.
Кумыска со своими коттеджами для отдыхающих занимала долину среди лесистых гор на берегу реки. Запахами трав, леса и молока, гудением в садах пчел встретила она приехавших.
Выпили по бутылке холодного кумыса, осторожно стали прикидывать, где быть центральной усадьбе. Мефодий в словах говоривших видел не только их прямой
Председатель исполкома Говорухин (пошептался с Вариным) тянул в Предел-Ташлу, мол, там техникум, и райцентр незаметно перерастет в городок. И хоть Мефодию с руки был Предел (совместные квартиры с Узюковой в одном доме), он не хотел соседить близко с районным руководством, боясь мелочной опеки, повседневной докуки.
«В кумыске обосноваться. Благоустроенная, тихая… И жить бы начал по-иному на новом месте… Как? Пока не знаю, но только по-иному… Разведусь с Агнией… Посоветоваться надо с дедом».
Окинул взглядом просторный кабинет Алимбаева, и радостно стало ему: обнаружил смысл и порядок там, где другим виделась, по его мнению, путаница. «Кумыска должна быть центром! Благоустроенная, недалеко от других отделений», — чуть было не сказал он, и только предчувствие чего-то неладного удержало его, а тут и Шкапов похлопал ладонью по алимбаевскому столу: «Лучше этого не найти!»
Андриян Толмачев засмеялся:
— В сон потянет с кумыса, — сказал он. — А что, Беркут, не расширить ли лечебницу? Средства у завода найдутся. Прикиньте с главным врачом…
«Что другое, а кумыску старик не выпустит из рук… это надо иметь в виду, — думал Мефодий. — Неспроста он при всем начальстве воспламенился: мол, не разевайте рот на кумыску, вы и так вон какие гладкие на свежем воздухе, а моим рабочим тут в самый раз отдыхать».
Кажется, лишь сейчас Мефодий разглядел, насколько костляв, жилист и прокален был Андриян в сравнении с ними, ну прямо мордоворотами. Даже Вадим Аникин (спортсмен) блестит, как жирующий сазан. И он с ревностью самого близкого к Андрияну человека осуждал разговорчивость других, не думающих о здоровье старика: «Просить, требовать все умеют, а вовремя пожалеть не догадываются».
Когда вышли из кабинета, он предложил Андрияну Ерофеевичу отвезти его к сестре Алене.
— Спасибо, но я на коне. Беркут, далеко ли Сила Сауров? Пойду по-над берегом, пускай он догонит меня. Вот и ладно. А вы, братцы, не очень-то вкладывайтесь в реорганизацию… поля не забывайте. Всему свое время. Завтра приедет начальник сельхозуправления Платон Сизов, с ним и будете решать… Помощи ждете от завода? Специалисты составят документацию, по-научному разумеется, вот тогда и будем строить фермы, водовод, дороги. — Андриян кинул на левое плечо куртку, пошагал тропинкою вдоль берега.
Последний день поводила Андрияна память в поисках того песчаного намыва, где давным-давно когда-то был он с Маруськой. Сулак, поигрывая вешними водами, смыл ту золотую косу, смастерил за перекатом новую, уже иной всхолмленности — для других молоденьких, томимых предчувствием счастья.
Для всех Мария старела, а для него оставалась молодой, со своим тихим чистым голосом, глазами умной доверчивости, понимающей и прощающей. Училась вместе с детьми, помогая им своей любознательностью. И казалось, без усилий поднималась она своим духом вместе с мужем, и ни разу он не испытал ту неловкость,
И уход ее из жизни был постепенный, приучающий близких к их новому состоянию нравственной недостаточности — будто медленно чужали все доступы кислорода. Сердце ее остановилось во сне.
В Егоре и его складной семейной жизни видел Андриян свою и жены своей молодость и теперь, думая о них, умилялся.
По-страннически, с посохом бродил он весь день в лугах, по берегам заливов, отдыхая под ветлами, ронявшими с листьев избыток живой влаги.
Возвращался в дом сестры вместе с отарой Ивана Сынкова. Засунул посох под застреху, вымыл ноги в каменном корыте, выпил кружку цветочно-травяного настоя, поел сухарей и прилег в мазанке на старую деревянную кровать головой к маленькому незастекленному окошку.
Голоса Алены и Филиппа, спокойные, неторопливые шаги их, прошедшая под двору с ведром молока Ольга, пришедший в гости к своей невесте Насте Сережа Пегов не нарушили вечерней молчаливой беседы с Максом Борном — накануне прочитал его книгу. Борн умер, осталась его квантовая физика, грустные размышления о судьбах человечества.
Из-за своего развитого мозга человек убежден в собственном превосходстве над всеми другими животными. Стабильность и жизнь несовместимы. Жизнь прекрасна, но и опасна тем, что может иметь счастливый и плохой конец. Мышление людей может пойти по таким каналам, которые ведут к катастрофе и варварству. Животные инстинкты перемешаны с интеллектуальной мощью.
А может быть, потому кажется катастрофой завтрашний день, что условия жизни на протяжении одного поколения меняются столь значительно?
Горькая усталость эта напоминала настроение Терентия, только брат еще хотел жить почти с первобытной жаждой. Выделывает кожи, шьет сбрую для совхоза, потому что новая жизнь, на которую он по давним обидам все еще временами косится, поддерживает в нем удаль, далеко не стариковскую. Печаль ученого, умершего в Англии, тревожна, заботы степняков возникли независимо друг от друга — время рассеяло семена по всей земле, и взошли новые злаки. Не Елисею и даже не его сыну Мефодию унять возникающее время от времени в сердцах людей смятение.
Страшный и банальный конец человечеству не придет — есть новое общество, достаточно сильное, чтоб считались с ним. Да и род человеческий не настолько беден мудростью, не так глух к предстоящему зову самосохранения, чтобы самоуничтожиться.
Проще всего было отвергнуть предостережения Макса Борна, объявив его слепым в слепом мире. Но жизнь Андрияна издавна шла широкой рекою с жизнью людей не только ближнего окружения. И под старость река эта больше углублялась и расширялась, а потребность в обдумывании отсветившего дня в одиночестве или с книгой вдвоем стала такой же, как все другие — нравственные ли, отвлеченно-философские или практические необходимости. Свобода мышления стала для него величайшей ценностью и наслаждением.