Больше, чем что-либо на свете
Шрифт:
– А вот меня ты, как мне показалось, избегаешь... – Реттгирд, сняв перчатки, завладела руками Рамут.
Прохладный ветер гнал и кружил хороводами листья, и они с сухим шорохом плясали, будто живые, по серой брусчатке дорожки. Рамут словно вернулась в детство – в то почти забытое состояние душевного трепета под взором матушки. Впрочем, взгляд Реттгирд не пугал, а вгонял её в жаркое смущение волнующим уколом в сердце.
– Вовсе нет, не избегаю, – проронила девушка, едва дыша от саднящего стеснения в груди, словно после первой затяжки бакко. – Просто... так получается.
Тёплые
– Мне хочется видеть тебя как можно чаще... Говорить с тобой – это всё равно что пить чистую ключевую воду. Ум и красота в тебе соединены в драгоценный сплав, который я мало в ком наблюдала в своей жизни. А когда ты смеёшься... Ну, улыбнись же!
Реттгирд выпутывала улыбку Рамут из тенёт смущения, выманивала наружу, заглядывая в глаза, и уголки губ девушки невольно поползли вверх, а из груди вырвался тугой, как серебристая струнка, смешок. Реттгирд восхищённо воскликнула:
– О, эти ямочки! Рамут, ты... Я даже слов не могу подобрать, прости. Они просто замирают у меня на языке. Когда ты выступала с докладом, я даже ничего спросить не смогла, потому что просто любовалась тобой самым глупым образом. Я слыву спорщицей, это правда; при желании я могу разнести в пух и прах кого угодно, но перед тобой я теряю эту прославленную хватку... Я сдаюсь, Рамут. Не знаю, что ты со мной сделала, но я сама себя не узнаю.
– Реттгирд, довольно. Тебе, видно, нравится меня смущать! – Рамут высвободила руки, отвернулась и зашагала по дорожке, стараясь справиться с возбуждённым дыханием и прогнать улыбчивую судорогу лицевых мышц.
Её сероглазая собеседница догнала её и преградила дорогу.
– Рамут, прости меня! Я, должно быть, несу чушь, но это всё ты виновата. Когда я вижу тебя, я ничего не могу с собой поделать!
Вдали, за частоколом древесных стволов, бесшумно промчалась чёрно-золотая повозка с гербом, повеяв на Рамут тягучей ночной тоской. Отрезвлённая и мгновенно озябшая, она утонула в каменной неподвижности. Кто там проехал, девушка не разглядела, конечно, но сердца холодным клинком коснулась неприятная догадка: неужели Вук? Так, всё, хватит. Зловещий жених мерещился ей уже на каждом углу.
– Рамут... – Тихий, покаянный голос Реттгирд вывел её из оцепенения. – Я огорчила тебя своими глупыми неуместными речами? Прошу... нет, молю простить меня, если я брякнула что-нибудь лишнее.
Рамут вскинула на неё взгляд, с отдохновением погружаясь в чары этого светлого и приятного лица. По сравнению с промелькнувшим чёрным призраком оно казалось ей спасительным, как костёр в морозной ночи.
– Нет, Реттгирд, ты здесь ни при чём, я просто... – Рамут осеклась, зябко ёжась. – Так, померещилось. Пустяки, забудем.
Да, она сама ввязалась в эту битву, замахнулась на победу, но даже не представляла себе, как это окажется тяжело. Что же будет дальше, если уже сейчас у неё подкашивались колени, а волчица внутри неё сжалась до размеров маленького щеночка, усталого и испуганного?
– Тебя что-то беспокоит?
Рамут от собственного вздоха покрылась мурашками, улыбнулась грустно и нехотя.
– Нет, всё хорошо.
Реттгирд на несколько мгновений задумалась, потирая подбородок, а потом блеснула тёплыми искорками в глубине зрачков.
– А не пропустить ли нам по чарочке, чтоб согреться и душой, и телом?
Их гостеприимно приняло небольшое уютное заведение поблизости от сада. Не успели они переступить порог, как в окна заскрёбся дождик. Реттгирд улыбнулась:
– Вовремя мы укрылись!..
Желудок Рамут ещё переваривал сытный обед, съеденный в Обществе, а потому принял полную чарку хлебной воды мягко, как подушка, не давая хмелю резко ударить в голову. Больше девушка пить не стала, воздав должное превосходной закуске из отварных земняков свежего урожая с тонкими пластиками рассольного белого сыра. Сверху на всё это очень хорошо легла чашечка горячего отвара тэи, о которую Рамут согрела озябшие пальцы. Реттгирд попросила рассказать ещё что-нибудь о тётушке Бенеде, и девушка снова углубилась в приятные воспоминания.
– Сколько же у неё мужей? – удивлённо приподняв брови, спросила Реттгирд.
– Когда я уезжала, было восемь, – усмехнулась Рамут. – Сколько сейчас – не знаю. Может быть, ещё кого-то новенького взяла. Хозяйство-то большое, рабочие руки нужны всегда.
Она поведала о том, как приехавшую в город тётю застигли роды и как она перенесла разрез без обезболивания.
– Да, незаурядная личность! – качая головой, молвила сероглазая женщина-врач.
– Ещё какая, – улыбнулась Рамут. Она отдыхала и оттаивала душой, вспоминая родной дом в Верхней Генице и его обитателей. – Тётя Беня всё время хочет родить дочку, но получаются только мальчики.
А дождь тем временем разошёлся: на мостовых запузырились лужи, воздух наполнился сырым хлюпаньем. Чтоб не вымокнуть, они прямо из харчевни заказали повозку, но ожидание грозило затянуться на целый час.
– Проще на улице поймать, – проворчала Реттгирд, выходя под козырёк крыльца.
Рамут последовала за ней, кутаясь в плащ. Созерцать объятый дождливой стихией город им пришлось недолго: у ступеней остановилась та самая чёрно-золотая повозка с гербом на дверце. Могучие носильщики подставляли потокам небесной влаги широченные плечи в непромокаемых плащах, а рука в чёрной перчатке откинула занавеску на дверце, и Рамут с холодком в сердце увидела Вука.
– Здравствуй, моя драгоценная госпожа! Какая непогода, не правда ли? А я ехал по делам и случайно увидел тебя... Присаживайся, подвезём тебя, куда скажешь.
Случайно ли?.. Волчица насторожённо вздыбила шерсть, а вслух Рамут ответила:
– Здравия и тебе, Вук. Благодарю, мы с Реттгирд уже заказали повозку, она вот-вот прибудет.
– Пустое, моя дорогая! Зачем ждать, если я уже здесь и к твоим услугам? Садись. – Вук чуть заметно поклонился Реттгирд, та ответила ему суховато-вежливым кивком. – Сударыня, милости прошу! Присаживайся и ты. Доставим куда угодно в мгновение ока.