Чемпионы Черноморского флота
Шрифт:
Вася ждал, все больше уверовав, что получится. И потому что надеялся, что Господь и фортуна должны были, наконец, повернуться к Лосеву. И потому что Лосев, с час назад бывший в шаге от позора, а, может, и смерти, теперь был серьезен и собран, как никогда. Уже не только за свою честь боролся. За ним уже дважды стояли все его солдаты. В первый раз он их подвёл. Во второй раз допустить этого никак не мог. Ну и последним обнадеживающим фактором была надежда на то, что Гнедина подведет легкость, с которой он обставил Лосева два раза подряд. Азарт победителя.
Так все и вышло. И чем больше распалялся прапорщик, тем спокойнее и увереннее играл Лосев. Он даже ни разу не сунул руку в солдатский мешочек. Хватило Васиной сотни. Счастливыми вышли Васины наградные.
… В казарму вошли под утро. Никто не спал. Все напряженно смотрели на Лосева и Васю. По их виду стали догадываться, что, вроде, удалось! Свезло! Началось движение. Появились первые улыбки.
Лосев подошел к Шадрину.
— Век не забуду, Паша! — сказал, передавая ему заветный мешочек и пухлую пачку ассигнаций. — Это — все ваше!
Раздался дружный крик всей казармы.
Лосев в тот вечер не только отыграл весь проигрыш. Он еще и выиграл семьсот рублей сверх того. На них и гуляли без сна и отдыха два дня в одном из самых запомнившихся кутежей в истории Куринского полка.
Впрочем, победа не спасла Лосева от гнева майора Куликова. Пьяную роту у него на время отняли. Самого же отправили на гауптвахту. Когда все протрезвели, майор отчеканил:
— За все ваши «подвиги», поручик, отправляю вашу роту в крепость Внезапную, в отряд генерал-майора Крюкова. Пора вам, судя по всему, проветриться! Засиделись, мамочки, в гарнизоне![1]
Он хмурил брови, крепился и все ж не выдержал:
— Молодец, Виктор Игнатьевич! Не посрамил честь батальона! Там им и надо, артиллеристам!
Коста. Шапсугский аул у реки Агой, август 1838 года.
Как выяснилось, Белл и Шамуз особо не скрывались. В километрах пятнадцати от Туапсе на реке Агой стоял богатый шапсугский аул, где англичанин устроился, разругавшись с северными вождями. Когда недоразумения были сняты и Шамуз повинился, старик перебрался в это селение. Изо всех сил замаливал старые грехи и старался быть полезным. Его приняли с почетом, ибо в ауле проживала родня его жены.
Селение было очень удачно расположено для руководства шпионской сетью. В устье узкой речки Агой могли приставать турецкие кочермы, привозившие Беллу корреспонденцию, подарки для черкесов и новых агентов англичан. Поблизости от аула проходила дорога, ведущая через отроги Кавказа и удобный перевал к левому берегу Кубани. Еще одна, та самая, по которой я ехал, когда пробирался к хакучам, связывала Туапсе и земли абадзехов. Многочисленная охрана стерегла покой неразлучной парочки из бывшего сераскира и английского шпиона.
Цекери и Курчок-Али быстро выяснили эти подробности и устроили слежку за аулом. Выжидали момента, когда Белл выедет на свою традиционную поездку по окрестностям. Он любил подобные маленькие
Когда они выскочили неожиданно из-за кустов в месте, где Белл изволил отдыхать, он встретил их выстрелами. Его двуствольного пистолета как раз хватило, чтобы забрать две молодые жизни. Тут же подскочившая охрана увела его обратно в аул.
Когда я приехал в лес, куда доставили тела ребят, не знал, что сказать. Ни своим людям, ни Кочениссе, которая словно оцепенела. В свете горящих факелов она ошарашено, как и я, смотрела на тех, кто хотел подарить ей свою любовь, а теперь был мертвее мертвых. В ее глазах снова разгорался тот гнев, который душил ее все то время, пока я был с ней знаком, и который только-только стал утихать. И, по-моему, этот гнев был направлен теперь на меня. Она демонстративно отвернулась и даже не оглянулась, когда я собрался с силами и обратился к своим людям.
— Мы не оставим эти две смерти неотомщенными. Из-за подонка-англичанина уже погибло много наших людей, — обуревавшая меня ярость требовала выхода, и я нашел его. — Завтра утром, на рассвете, мы атакуем аул! Кровная месть!
— Месть! — закричал Башибузук.
— Месть! — поддержали его все те, кто остался с нами.
Они прошли многое вместе с Цекери. С уважением относились к убыхскому княжичу, принявшему нашу сторону. Погибшие стали своего рода любимчиками отряда.
Коченисса, наконец-то, обернулась. Ее сухие глаза презрительно щурились.
— В их смерти, — указала она на тела, обращаясь ко мне, — не меньше твоей вины! Зачем ты их отпустил? Почему не остановил? Я уезжаю домой! Не хочу иметь ничего общего с вами.
Она отчитывала меня, в точности как суровая мамаша нерадивого сына. Я пожал плечами. У меня не было сил ни препираться, ни убеждать, ни отговаривать.
— Башибузук! Выдели ей пару бойцов, чтобы ее сопроводить до родного аула. Тут недалеко. За день доберутся.
— Не нуждаюсь! — резко бросила черкешенка и, нахлестывая коня — немыслимое дело для горца! — унеслась прочь.
… Утренний туман окутал аул непроницаемым влажным одеялом. Под его прикрытием мы подходили все ближе и ближе к окраинам, пробираясь через реликтовые сосновые рощи. Постепенно сужая кольцо вокруг селения, выгадывали момент, когда развиднеется. Когда ничто не помешает нам атаковать. Я дрожал от нетерпения и сырости, сжимая рукояти револьверов.
Туман рассеялся.
Отряд набросился на аул, как волк, дорвавшийся до добычи. Но добыча была сама с зубами и нас поджидала. В ауле знали, что мы придем мстить. Мы знали, что они знают и что приготовят нам ловушку. Оставшихся снайперов со штуцерами мы разместили вокруг въездов-выездов, но толку от них было мало. Оставалась лишь стремительная конная атака — бескомпромиссная и смертельно опасная в узостях кривых переулков.