Черные бароны или мы служили при Чепичке
Шрифт:
— Повторяйте, что я говорю! — закричал полковник и тихо добавил:«Тетрадь в линеечку».
Вампера и глазом не моргнул. Подполковник подозрительно на него посмотрел и прошептал:«Политическая грамота».
Опять ничего. Подполковник медицинской службы Слинтак помрачнел, и его подозрения усилились. Он сделал шаг к Вампере и произнёс:«Бляди!». Сестра, которая стояла возле подполковника, прыснула от смеха, и Вампера тоже улыбнулся — бедняга думал, что девушка с ним кокетничает.
«Бордель!» — сказал подполковник,
«Ебля!» — произнёс подполковник, и когда и в этот раз инженер заулыбался, то обратился к медсестре и приказал:«Сестра, пишите! Пациент мне представляется совершенно глухим. Слышит только слова»бляди»,«бордель»и»ебля»!
После чего вытолкал ничего не понимающего и всё еще улыбающегося инженера Вамперу за двери, и довольно вздохнул, поскольку ему удалось выявить ещё одного симулянта, который намеревался хитроумно избежать исполнения своего гражданского долга.
Глава четвёртая. КОНЕЦ ПРИЗЫВА
Боевая подготовка продолжалась, и новоиспечённые стройбатовцы уже знали кое-что о службе. Они уяснили, что надо быть бдительным и зорким, поскольку неприятель, который повсюду, более всего жаждет разведать их военные тайны.
— Если бы вы, к примеру, пошли в увольнение, — объяснял ефрейтор Галик, — то не так, чтобы вы в молочной лавке рассказывали, как зовут вашего командира отделения! Неприятель мог бы этим воспользоваться. В чём дело, Ясанек?
— Я просто хотел отметить, — сказал Ясанек, — что классовый неприятель очень хитёр, и мы не можем его недооценивать!
Кулак Вата неприязненно заворчал, но по сути вопроса не высказался. Также и остальные не проявили острого желания дискутировать.
— Смирно! — вдруг взвизгнул ефрейтор, и выпятил колесом свою худосочную грудь. Причина была очевидна, поскольку приближался сам командир части Таперича.
— Товарищ майор, — выступил вперёд Галик, — взвод изучает военную тайну.
— Так, так, — одобрил майор, и отечески поглядел на трепещущих новичков. — Военная тайна это исключительно очень важная вещь. Товарищи! Как складывается международная ситуация во всём мире? Это, так сказать, имеет большое значение, как я уже говорил, во всём мире. Много товарищей убежит за границу, но такой товарищ он нам уже никакой не товарищ! Этот вот капитализм, товарищи, у него много недостатков. Не всё, что блестит! Можете продолжать, товарищ ефрейтор!
Майор Галушка повернулся и степенно отошёл, чтобы своей мудростью бескорыстно одарить и остальные отделения.
— Влочка! — обратился ефрейтор к седовласому художнику, — Повторите, что только что сказал товарищ майор!
— У меня так не получится, — сказал Влочка, и мысли не имея о провокации.
Но Галик подпрыгнул, и начал орать о саботаже среди образованных
Майор Галушка, между тем, шагал к следующему отделению, которой как раз решало важную проблему на краю заиндевелой полянки. Майора чуть не напугал рядовой Фридль, который шагал мимо него к близлежащим кустам, не выполнив воинского приветствия.
— Куда идёте, товарищ рядовой? — сурово спросил Таперича.
— Иду справить большую нужду, товарищ майор! — доложил Фридль.
— А почему не отдали честь? — обиженно крикнул майор.
Фридль лукаво улыбнулся:
— Отряду в походе разрешается честь не отдавать! — крикнул он и моментально скрылся в кустах.
Командирам было нелегко. Кое-как им удалось разобраться с»доцентами», но это была далеко не худшая категория. C вредительскими элементами тоже удалось справится, но куда скверней дело обстояло с преступниками. Девиз автоугонщика Цимля»до пяти лет беру всё»действовал почти повсеместно.
— Да, господа, — рассказывал Цимль, — в Панкраце было хуже. Был такой надзиратель Свобода, ходил по камерам с дубинкой, и заставлял нас делать зарядку, и ещё подгонял:«Заключённый, выше колени! Чтоб летали, как весенний ветерок!«И беда, у кого не получалось! Мы однажды договорились, что начнём против него голодовку. Во все камеры отстучали и начали. Только ко мне на следующий день пришёл Свобода и говорит:«Цимль, если бросите это дело, будете получать лишний кнедлик. Если нет, я займусь вашим исправлением лично и так разукрашу, что себя не узнаете». Так что я выбрал кнедлик, и голодовка закончилась».
Если с преступниками было тяжело, что больные и немощные их во многом превосходили. Все были признаны ограниченно годными, и все знали, что они уже в полушаге от увольнения по здоровью. Солдаты падали в обморок, стонали, симулировали приступы и страдали от настоящих приступов, у командиров аж мороз шёл по коже. Рядовой Бедрна разнёс в казарме печку, и он мог себе это позволить, поскольку был ограниченно годным на голову. Таких агрессивных типов особенно боялись сержанты, потому что в случае чего им досталось бы первым.
Отдельной статьей были цыгане. Они прикидывались, что не понимают ни по–чешски, ни по–словацки, и явно не понимали, в чём заключается служба. На крик и команды они реагировали своеобразно. Когда Таперича заорал на цыгана Яно Котлара, упомянутый солдат залез на дерево и упорно отказывался слезать. Напрасны были уговоры и угрозы. Он не шевельнулся, даже когда майор очень пластично изобразил, что собирается применять оружие. Цыгану на дереве понравилось и он там просидел два с половиной часа. Только когда рота следовала на обед, Яно Котлару наскучило сидеть на ветке и он спустился. Никто уже не отважился на него кричать, поскольку деревьев вокруг было предостаточно.