Черные дыры российской истории
Шрифт:
Однако наш иеромонах неожиданно проделывает головокружительный финт. Когда полки Дмитрия Ивановича приходят на Куликово поле, Даниил странным образом вдруг обнаруживается в свите великого князя литовского Ольгерда, который изо всех сил спешит на помощь безбожному хану Мамаю. Прямо перекати-поле какое-то, а не иеромонах. Сторонники классической версии растерянно разводят руками, не в силах объяснить метания святого отца. А если на минуту предположить, что войско Дмитрия как раз и есть Орда? Или, если выразиться определеннее, тоже Орда? В книге «А был ли мальчик?» мы немало места уделили происхождению этого слова и пришли к выводу, что «орда» – понятие емкое и весьма многозначное. Оно переводится как «стан», «военный лагерь», «множество», «большое войско» и т. д. В «Задонщине» рать Дмитрия Ивановича, как вы помните, прямо названа Залесской Ордой. Если дело обстоит именно таким образом, то картина существенно проясняется. Историки безо всяких на то оснований почему-то считают, что Московский князь сражался на Дону за торжество православной веры против магометанина Мамая. Если же слово «орда» означает всего-навсего «войско», а Куликовская битва – династические разборки, «спор славян между собою», по меткому выражению поэта, то поведение
Между прочим, версия о магометанстве Мамая серьезных документальных подтверждений не имеет. Процитируем в очередной раз «Сказание о Мамаевом побоище»: «Безбожный же царь Мамай, увидев свою погибель, стал призывать богов своих: Перуна и Салавата, и Раклия, и Хорса, и великого своего пособника Магомета». Магомет, как видим, оказался на последнем месте, а вот Перун с Хорсом – это древние славянские боги, да и Раклий, по некоторым данным, просто-напросто другое имя Семаргла, языческого божества Древней Руси. Кто такой Салават, неведомо, но уж точно не мусульманский святой. Мамай, между прочим, назван в этом фрагменте царем, а отнюдь не ханом. Заодно отметим, что казак Мамай – один из любимых героев украинского фольклора, да само это имя нередко встречается у запорожских казаков. «Сказание о Мамаевом побоище» – документ вообще весьма любопытный, хотя и сочиненный через много лет после Куликовской битвы. Александр Бушков в книге «Россия, которой не было» приводит из него интересные выдержки. Собираясь в поход на Русь, Мамай говорит: «Я не хочу так поступать, как Батый, но когда приду на Русь и убью князя их, то какие города наилучшие достаточны будут для нас – тут и осядем, и Русью завладеем, тихо и беззаботно заживем». И далее: «Пусть не пашет ни один из вас хлеба, будьте готовы на русские хлеба». Не правда ли, мило? Оказывается, подданные степняка Мамая занимаются землепашеством. Да в конце-то концов, кто же они, эти загадочные татары (среди которых ни одного татарина нет), привечающие православных попов и поклоняющиеся языческим древнерусским богам, – земледельцы или скотоводы-кочевники?
Итак, что мы имеем в итоге? Если Мамай представлял людей, имеющих законные права на Московский престол, или сам обладал такими правами, то все нелепости ортодоксальной трактовки событий конца XIV столетия разрешаются весьма просто. Теперь понятно, почему другие русские князья оставили Дмитрия на произвол судьбы, почему преподобный Сергий Радонежский отговаривал его от похода на Дон, почему Мамай окружен князьями и боярами, а в его ставке вдруг оказывается русский священник, почему в войске Мамая нет татар, почему, наконец, его подданные сеют хлеб и пашут землю. Одним словом, никакие это не кочевники-степняки, а типичные оседлые земледельцы, причем славяне по преимуществу. Некоторое недоумение может вызвать длинный перечень языческих божеств, но, по большому счету, и здесь нет ничего странного. Во-первых, пережитки язычества на Руси сохранялись очень долго – по некоторым данным, вплоть до начала XIX века, а в описываемую эпоху православное христианство затронуло только самую верхушку русского общества. Во-вторых, нельзя исключить, что события на Куликовом поле были последней попыткой приверженцев старой веры упразднить на Руси христианство и возродить славянский языческий пантеон. Как бы там ни было, но одно можно сказать совершенно определенно: официальная версия, трактующая Куликовскую битву как борьбу русского народа за освобождение от проклятого ордынского ига, не выдерживает самой элементарной критики. Имеющиеся в нашем распоряжении факты делают эту идиллическую картину абсолютно недостоверной. Вероятнее всего, коалиция южнорусских князей в конце XIV века предприняла попытку сковырнуть ненавистных московских Рюриковичей и утвердиться на великокняжеском престоле. Реакция на эти события новгородцев, тверичей, рязанцев и нижегородцев, не поддержавших Дмитрия, свидетельствует о том, что претензии южан на московское великое княжение были отнюдь не беспочвенны. По всей видимости, Юг имел совершенно законное право на власть над всей Русью.
В свете вышеизложенного давайте еще раз обратимся к разорению Москвы ханом Золотой Орды Тохтамышем в 1382 году. Когда Дмитрий узнал о приближении татар, он бросил город на произвол судьбы и выехал сначала в Переславль, а затем в Кострому. Вслед за ним из Москвы бежали великая княгиня Евдокия, супруга Дмитрия, глава Русской Православной Церкви митрополит Киприан и некоторые бояре. Татары ворвались в город, разграбили его до основания и учинили жуткую резню. Примерно так излагает события 1382 года классическая версия. Стремясь оправдать неприглядное поведение Дмитрия, историки утверждают, что иначе он поступить не мог, поскольку сил для отражения внезапного удара в Москве было все равно недостаточно, и он выехал в Кострому для сбора рати. Как хотите, но на наш взгляд, отъезд великого князя в столь трудный для родного города момент больше похож на обыкновенное бегство. А если вспомнить поведение Дмитрия на Куликовом поле, когда он переоделся в доспех простого ратника, то возникают серьезные сомнения по поводу его личного мужества. Но не будем ставить это лыко в строку московскому князю, а лучше посмотрим, как события развивались дальше.
В Москве при приближении татар вспыхивает бунт. Простонародье громит боярские и купеческие дома, взламывает винные погреба, убивает и грабит. Великую княгиню еще кое-как из города выпустили, но забрать с собой драгоценности и казну не разрешили. Бояр, стремившихся выехать из Москвы, забрасывали камнями и избивали. Вволю пограбив, собрались на вече и провозгласили воеводой литовского князя Остея, неведомо как оказавшегося в городе. Между прочим, Никоновская летопись называет его внуком Ольгерда, а
Но вот Дмитрий наконец закончил сбор рати и выступил в поход. Быть может, вы полагаете, что всей своей свежей силой он обрушился на безбожных татар, вырезавших его стольный град? Ничуть не бывало. Тохтамыша Дмитрий даже не пытается преследовать, а идет прямиком на Рязань. Историки объясняют, что Московский князь хотел отомстить Олегу Рязанскому, который указал татарам броды на Оке. Воля ваша, но картина получается какая-то уж очень нелепая. Поредевшие и обремененные добычей войска Тохтамыша откатились от Москвы, а Дмитрий, во главе отборной дружины, не прилагает ни малейших усилий, чтобы догнать измотанного боями неприятеля. Пусть Олег Рязанский предатель, но неужели нельзя разобраться с провинившимся князем потом? Наконец, если уж на то пошло, то куда серьезней вина примкнувших к татарам нижегородцев, которые приняли в грабежах и резне живейшее участие. Мстительный Дмитрий в первую голову должен был наказать мятежный Нижний Новгород.
Неувязок в это путаной истории столько, что закрадывается крамольный вопрос: а был ли мальчик? Стоит только в очередной раз отказаться от вездесущих татар, как картина решительно упрощается. В Москве вспыхивает бунт, но направлен он не против бояр, уносящих ноги из города, а против самого князя Дмитрия. Можно сказать и определеннее: московские события 1382 года – это даже не стихийный бунт, а тщательно спланированный заговор, во главе которого стоят Рязань, Тверь и Литва, да и Нижний в стороне не остался. Все загадочные события сразу же получают простое и естественное объяснение. Воеводой избирают чужака-литовца. Митрополит Киприан едет не куда-нибудь, а в Тверь, где на Москву уже давно поглядывают весьма косо. Между прочим, в летописях имеется интересное сообщение, связанное с бегством Киприана. Рассказывается, что почти сразу после этого между митрополитом и Дмитрием возник серьезный конфликт, и Киприан надолго перебрался в Киев, а Киев в ту пору, как известно, находился под властью литовских князей.
Поскольку Тохтамыш в нашей реконструкции не более чем фикция, то штурм Москвы есть не что иное, как жестокое подавление восстания войсками князя Дмитрия, а смысл его последующих маневров теперь полностью проясняется. Преследовать татар он не спешит (да и как можно преследовать пустое место?), а, не долго думая, обрушивается на Рязань, где окопались заговорщики. Историки чуть ли не в один голос говорят, что после сожжения Москвы Тохтамышем Рязань и Тверь отказались признавать старшинство Дмитрия, каковой факт прекрасно укладывается в нашу схему. Совершенно очевидно, что мы имеем дело с очередной попыткой сепаратистского выступления, которая, по всей видимости, увенчалась успехом. А начало этой акции неповиновения было положено московским восстанием 1382 года. Напоследок процитируем Г. В. Вернадского: «…из персидских источников известно, что в 1388 году русские войска составляли часть великой армии Тохтамыша». Вот такие пироги, уважаемые читатели. Откровенно говоря, мы будем не особенно удивлены, если вдруг неожиданно выяснится, что хан Золотой Орды Тохтамыш и великий Московский князь Дмитрий Иванович Донской – это одно и то же лицо.
Разумеется, автор этих строк не настолько самонадеян, чтобы полагать, будто ему удалось расставить все точки над i. В меру своих скромных способностей мы постарались наглядно продемонстрировать, что реконструкция событий далекого прошлого сопряжена с огромными трудностями, и если нам удалось донести до читателей эту простую истину, то мы считаем свою задачу выполненной. Будь на то наша воля, мы бы предуведомляли каждое историческое сочинение аннотацией примерно следующего содержания: редакция предупреждает, что всякая историческая реконструкция неполна и приблизительна, и допускает иные прочтения и подходы.
Это смутное смутное время
Под Смутным временем на Руси принято понимать насыщенный разнообразными событиями непродолжительный исторический период от смерти сына Ивана Грозного Федора Иоанновича в 1598 году до воцарения первого Романова (Михаила Федоровича) в 1613. За эти 15 лет на русском престоле успели посидеть Борис Годунов, его сын Федор Борисович, Лжедмитрий I и Василий Шуйский. Лжедмитрий II (знаменитый Тушинский вор) взять Москву не сумел, но изрядно потрепал нервы боярам, простояв на ближних подступах к столице в течение года. Дальше события развивались стремительно. Когда бездарного интригана Шуйского в июле 1610 года сбросили наконец с трона и насильно постригли в монахи, боярская дума обратилась к польскому королю Сигизмунду, заявив, что согласна избрать русским царем королевича Владислава. Между прочим, среди присягнувших Владиславу был и будущий царь Михаил Романов. Дело закончилось тем, что польский гетман Ходкевич захватил Москву, а Русское государство окончательно развалилось на удельные земли, управляемые крайне сомнительными личностями. Кроме поляков в Москве и так называемого Ярославского ополчения под командованием князя Пожарского и торгового человека Кузьмы Минина, по святой Руси гуляли казацкие атаманы Заруцкий и Трубецкой, а во Пскове и Астрахани укрепились невесть откуда вынырнувшие еще два Лжедмитрия – Третий и Четвертый. На севере хозяйничал разграбивший Новгород авантюрист Делагарди во главе отряда шведских кондотьеров. Вся эта разномастная публика ощущала себя полновластными суверенами, издавала указы, карала и миловала по своему усмотрению и жаловала сподвижников землями. А вдоль больших дорог хаживали никому не подконтрольные ватаги так называемых «шишей», грабивших и резавших всех подряд. Все воевали против всех. Поля зарастали сорной травой, пустели грады и веси, а народ разбегался неведомо куда. Казалось, наступал конец света. В конце концов Минин с Пожарским во главе народного ополчения вышибли из Москвы поляков (среди которых решительно преобладали немецкие наемники), а Земский Собор абсолютным большинством голосов избрал на царство 16-летнего Михаила Федоровича Романова, сына Федора Никитича Романова – бывшего митрополита ростовского Филарета и двоюродного брата царя Федора Иоанновича. Но долгожданный мир на Руси не воцарился: военные действия против поляков и шведов продолжались еще пять лет, до Деулинского перемирия 1618 года.