Чужое сердце
Шрифт:
Стивен любит хорошее вино. Я не пью спиртного, не люблю, но я просто зависима от кока-колы и в последнее время от Vitaminwater – витаминной воды, из-за названия и ее ярких цветов. Я домохозяйка моложе пятидесяти, подверженная влиянию броского маркетинга.
Этим вечером – диск с сериалом «Побег», и я никогда не признавалась Стивену, что, если бы его главный герой сошел с экрана, я бы не знала, кого из них выбрать, раздираемая на части нежной любовью и жгучим желанием.
Звонок Марианны раздается как раз в тот момент, когда я начинаю копаться в себе, задумываюсь о трансплантате, о моем доноре. Прошло уже два года. Мое тело постепенно привыкло к пересадке, я снова научилась жить, двигаться, вновь обрела энергию. Моя худоба до трансплантации осталась в далеком прошлом, и теперь она уже кажется почти нереальной. В то время как тело начало принимать чужеродный орган, мой разум стал задаваться вопросами. Чем больше мне напоминают о ВИЧ-инфекции, которая для меня отошла в далекое прошлое, тем больше я размышляю об этом новом сердце, об этом недавнем потрясении в моей жизни. Я никогда не заводила разговора об этом со Стивеном, даже когда бывала у него на врачебном приеме.
Тем не менее вопросы эти формулируются все яснее.
– Со мной связалась ассоциация «Подари жизнь», чтобы я рекламировала донорство органов. Почему доноров так мало?
Мой вопрос прозвучал неожиданно, когда Стивен тянулся за диском. Я сразу же подлила ему вина в бокал,
Стивен садится на место, бросает на меня слегка удивленный взгляд в полной тишине. Он подбирает слова. Эта тема ему близка, иногда он ассистирует на пересадках, а медицина – это серьезно, это вся его жизнь.
– У нехватки трансплантатов есть много причин.
Во-первых, конечно, необходимо согласие родственников умершего, которые часто не могут решиться на забор органа, разве что если у донора есть при себе действующее разрешение или, еще лучше, если он ясно выразил им свою волю. Нужно, чтобы орган был абсолютно здоровым, совместимым, стандартного размера, чтобы находился не слишком далеко от человека, которому он необходим, – ведь ишемия, или время, которое трансплантат может прожить без доступа крови, длится три-четыре часа, за которые нужно изъять орган и пересадить его, не говоря о транспортировке. Это очень мало. Ну и наконец, необходим случай смерти мозга.
Стивен кажется смущенным, он хочет сменить тему. Но меня это интересует, лучше один раз как следует обсудить это.
– Смерть мозга?
– Ты больше не хочешь смотреть «Побег»?
– Потом…
– Да, мозг может умереть раньше, чем сердце, максимум на десять минут. Жизнь можно поддерживать также искусственными методами – по крайней мере, на время изъятия органа. Смерть мозга чаще всего связана с травмами черепа и, естественно, с очень тяжелыми увечьями. А процент мозговых смертей очень мал, около трех десятых процента от всех смертей во Франции, кажется. В результате получается не так много трансплантатов, и каждый год сотни людей умирают из-за невозможности пересадки…
– Я знаю, да. И из-за этого производят что-то вроде отбора.
– Да…
Я вспоминаю, как проходила тесты, – это как для усыновления. Мой отец был настроен пессимистично, он говорил, что никто никогда не согласится на пересадку органа ВИЧ-инфицированной женщине, что редкие органы, естественно, должны достаться людям, которые теоретически проживут дольше. Однако я прошла тесты. Нужно было доказать свою волю к жизни. Я была измотана, но собрала все свои силы… «Да, я пересилю себя, я гораздо сильнее, чем кажусь с виду, я – мать, я – трудоголик. Нет, я не подавлена и вовсе не склонна к суициду. Мой желудок полон воды, я вешу тридцать пять кило, но я в полной форме, я готова хоть к троеборью. Да, я хочу жить долго. Серьезно ли, ответственно ли отношусь я к принятию лекарств? Если бы это было не так, меня бы уже здесь не было. Азотимидин не принимают как бог на душу положит…» Мои слова оказались убедительными. Мой тихий, но активный папа от беспокойства не находил себе места. Общими усилиями мы смогли включить меня в официальный лист пациентов, ожидающих трансплантации. Я была признана пригодной для получения нового сердца, способной заботиться о нем и не упустить свой второй шанс. Я продолжаю наш разговор, несмотря на очевидную уклончивость Стивена, и перехожу к другому вопросу, еще более щекотливому:
– Почему нельзя узнать данные о своем доноре? Я очень часто об этом думаю, я бы, возможно, хотела встретиться с его близкими, отблагодарить их, показать им, что у меня все хорошо, что они продлили мне жизнь и, может быть, в каком-то смысле продлили жизнь моего донора…
– Я тебя сразу прерву. Я понимаю твой вопрос, но… Это невозможно, это перебор, существует медицинская этика. Возможно, родственники не хотят быть знакомыми с человеком, которому трансплантировали орган. Это сложно, личная встреча может вновь заставить их пережить боль потери…
Стивен замолкает. Потом он начинает снова говорить неуверенным голосом:
– Если тебя действительно это интересует, спроси у женщины, которая связывалась с тобой, или у руководства больницы, они ответят тебе лучше, чем я.
Стивен наконец улыбается мне, он хочет закончить этот разговор и забыть о том, что он врач, – до утра. Он поднимается и вставляет диск в аппарат. Затем протягивает мне руку, приглашая присоединиться к нему на моем звездном диване.
– Что ты делаешь? Это что-то новое, теперь ты пьешь вино? – бросает мне Стивен, видя, как я делаю глоток из бокала, который принесла ему.
– Да, хочу узнать твои мысли.
Машина, салон машины, снаружи – ночь. Я еду на большой скорости. Дворники работают на максимуме, они стучат, как метроном, но не могут разогнать потоки воды. Видно плохо. Фары встречных машин ослепляют. Мои руки сжимают руль. Почему такая скорость? Я так не вожу. Кольцо у меня на пальце – не мое. В зеркале заднего вида ничего нет, вообще ничего, и меня это беспокоит. Я должна хотя бы увидеть в нем себя. Я выпрямляюсь, не убирая рук с руля. Приближаю лицо к зеркалу – ничего. Эта чернота пугает меня. Я ищу вокруг себя. Я снова сажусь, сосредотачиваюсь на дороге, на этом огромном бульваре, по которому колотит дождь. Зеркало заднего вида становится красным, кроваво-красным. Потом красный цвет исчезает. Фары снова слепят меня, мне приходится закрыть глаза. И когда я вновь открываю их, зеркало на мгновение заполнено густым черным мраком. Потом появляется новорожденный с закрытыми глазами. Я кричу. Вспышка! Мощный взрыв света сжигает все изображение, мои руки горят, бриллиант тает.
Стивен вскакивает и обнимает меня:
– Шарлотта… Шарлотта! Проснись, успокойся…
Несколько долгих секунд я нахожусь в прострации.
Я плачу, я не способна вымолвить ни слова. Вокруг этих картин было то же сияние, что и в моем сне о смерти, тот же младенец.
– Тебе приснился дурной сон, да?
– Да… ужасный. Я была в машине, мне было страшно, я куда-то спешила… Это было ночью… Шел сильный дождь… Авария… И вокруг всех образов то же сияние…
– Какое сияние?
– Мне снился другой сон, очень яркий, необычный, я не рассказывала тебе о нем, сон о смерти…
– Это все из-за нашего разговора… пересадка… смерть мозга… аварии… Не стоит обсуждать такое за ужином… Успокойся, я с тобой…
Я встаю попить воды и ополоснуть лицо. Еще рано. Когда я снова ложусь, Стивен, кажется, уже спит. Потом он осторожно кладет руку мне на бедро и обнимает меня.
Я тоже закрываю глаза и шепчу в темноте:
– Это была не моя машина… Не мое кольцо…Утром я равнодушно размешиваю облезлой серебряной ложкой чай в своей чашке. Кончиками пальцев вынимаю несколько чаинок, плавающих на поверхности. Я очень четко помню этот безумный сон. Как и тот, первый. Это сбивает меня с толку, уже несколько лет сны снятся мне редко и мгновенно забываются, как большинство снов, живущих пару мгновений в памяти, прежде чем исчезнуть окончательно.
Не хватало еще, чтобы меня посещали привидения! Только колдуна недостает в моем списке врачевателей: натуропат, рефлексолог, специалист по софрологии, мастер биокинеэнергетического массажа, гипнотизер, магнетизер, йог, учителя пилатеса, стретчинга, иглотерапевт, аурикулотерапевт… Я готова на все для лучшей жизни.
Звонит телефон – это Натали, ассистентка моего издателя. Она уже оставила кучу сообщений на моем
– Вас ждет больше тысячи писем, Шарлотта!
Натали оценила их количество на глазок и разложила письма по месяцам.
– Не менее тысячи писем читателей! – заверяет она меня. – Потрясающе, правда? Увидите, там есть по крайней мере одно предложение выйти замуж. Вы сможете их забрать?
– Лучше всего было бы завезти их мне… тысяча писем… это возможно?
Уходя из дому к психологине, я делаю над собой усилие и достаю из почтового ящика корреспонденцию. Нужно хотя бы разобраться с этими написанными роботами письмами, прежде чем переходить к настоящим письмам, к человеческим словам. Я мельком просматриваю стопку писем, которую я вытащила. Как обычно, счета, реклама, банк, налоги… И «Мерседес».
Телефонный звонок от моего нового агента, Антуана. У него, возможно, есть для меня театральная постановка. Ее продюсер – Доминик Бенеар, мой бывший агент и верный защитник, – отправил мне пьесу, чтобы я прочла. Потом Антуан рассказывает мне о новостях, о своем переполненном расписании, о всех своих проектах с другими актерами, от которых мне становится стыдно за себя, а потом начинает восхвалять невероятные способности своего нового «божественного» ясновидящего, который предсказал ему множество успехов. В декабре он все время ходит к ясновидящим, чтобы узнать, что его ждет в следующем году. Я рассказываю ему о своем недавнем безрезультатном посещении, на что он возражает:
– Нет, но это, это совсем другое дело, это четвертое измерение, дорогая, ты будешь просто в отпаде. Пьер просто божественен…
– В физическом плане?
– Нет, просто божественный, ну ты понимаешь, невероятный!
– У тебя есть его номер? Это дорого?
– Не слишком, потому что есть у него одна проблема, он живет в Вокрессоне, отшельником, он совсем чужд шоу-бизнесу. Позвони ему от меня. Целую тебя, красавица.
Вокрессон… Хорошенькое дело. Вешая трубку, я снова думаю о Наташе с ее «интуитивным психотренингом». Я уже не помню в точности ее предсказания, но, кажется, она сказала что-то довольно верное по поводу медицины, и она говорила о снах…У психологини
– Итак…
– Мне опять снились сны, доктор!
– О ней?
– Как это «о ней»? Вот видите, вы все-таки медиум!
– Да нет же, повторяю вам, я не ясновидящая, слава богу… Это, должно быть, ужасно – видеть будущее… Это песня такая – «Мне опять снились сны о ней», вы слишком молоды, вы ее не знаете… Я вижу, что вы напряжены, и позволила себе пошутить.
Мои догадки о том, что Клер еще более сумасшедшая, чем я, подтвердились. И меня это успокаивает.
– Да, я обожала группу «Как-то раз»… [5]
– Итак, этот сон…
– Ноктамид, ксанакс, имован… Ну, вы знаете…
– Конечно, и надеюсь, вы не смешивали себе из них веселый коктейль…
– Нет, я их чередую, – говорю я. – Но принимаю каждый день. И благодаря этому сплю как младенец. Я уже много лет не помню своих снов.
– Младенец…
Клер часто выхватывает из моей речи «значимые» слова.
– Я очень крепко сплю, если вас это больше устраивает. Я не понимаю, как эти сны могут оставаться в моей памяти так долго. Они как будто впечатаны в мой мозг… Я вела машину, ехала очень быстро…
Я с возбуждением детально пересказываю свой сон.
– И как вы можете провести параллель с реальностью?
– Тем вечером Стивен рассказывал мне о смерти мозга, о травмах, о несчастных случаях…
– Ну конечно, это все объясняет.
– Во сне была я, но это была не моя машина, не мое кольцо, еще сзади сидел этот новорожденный с закрытыми глазами… Как в моем сне о смерти.
– Откуда вы знаете, что это были вы? Вы видели себя?
– Не видела, это правда. Но я чувствовала это очень хорошо. И потом, я забыла сказать вам две вещи: вокруг всего, что я видела во сне о смерти, было сияние, как золотой нимб вокруг изображений святых…
И в церкви все смеялись… Я умерла, а все смеялись. Я просто остолбенела от ужаса…
– Чего вы боялись, если вы уже были мертвы?
– Это смутное, необъяснимое чувство, очень сильная тревога, а после пробуждения – страх, что это правда, что это произойдет в действительности… Но это чувство страха, я уже говорила вам, для меня очень новое. Я никогда по-настоящему не испытывала страха, за всю свою жизнь, тем более страха смерти.
– Какую параллель вы можете провести между сном о смерти и сном, где вы ведете автомобиль?
– Чувство страха, смерти и этот ребенок с закрытыми глазами, который меня пугает.
– Какие чувства он в вас вызывает? Как вы можете связать это с реальностью?
– У меня было два аборта. Вынужденных. С вероятностью один к двум ребенок должен был родиться ВИЧ-инфицированным. Я никогда не думала об этом. Это относится к той части воспоминаний, которые я подавляю. Аборт – это всегда мучительно, и вынужденно совершить его я не пожелала бы ни одной женщине.
– Сны заполнены воспоминаниями, которые подавляются во время бодрствования. Объем памяти нашего мозга практически бесконечен. Ничто не забывается. Все сохраняется, будто в шкафу со множеством ящиков, отдельные из которых – потайные. Чтобы защитить нас, мозг – главная задача его, не забываем, держать нашу жизнь под контролем – может сортировать воспоминания и делать доступными для сознания лишь приемлемые, полезные… Но порой открываются и потайные ящики… Но как же вы забеременели, если, насколько я понимаю, пользовались презервативами…
– У слишком страстных любовников презервативы иногда рвутся. Сейчас у меня тело как у лягушки, но когда-то я была привлекательной…
– Почему вы говорите в прошедшем времени?
– Я больше не чувствую себя привлекательной. Вы очень добры, но я мыслю трезво. Это тяжело… Я знаю алхимию физического влечения… Стивен – прекрасное исключение, его загадочное влечение ко мне поддерживает меня… Еще такое было с одним возлюбленным, безумным… от любви. Он говорил, что ему плевать, что он хочет раствориться во мне. Я отказывалась, я спорила, но раз или два он победил. Он не заразился.
– Вашему безумному возлюбленному повезло. Это не любовь, простите меня, это идиотизм. Вернемся к вашим снам… Не бойтесь яркости ваших воспоминаний. Предчувствий не существует. Наши сны – это исследование нашего подсознания. Это очень интересно. Они делают доступными для нашего сознания скрытые от него сообщения. Они соглашаются выйти на свободу. Наш разум не создает ничего без причины. И наконец, пересадка такого жизненно важного органа, как сердце, может привести к серьезным психологическим изменениям, – возможно, это ответ на специфику, природу органа, и тут все нормально. Это возрождение… Какие чувства вызывает в вас слово «возрождение»?
– Новая жизнь, новая любовь, новый ребенок, новая роль… Счастье… Радикальное изменение вроде того, что происходит сейчас. Я даже выпила бокал вина со Стивеном.
– И?
– Последний раз я пила алкоголь в Берлине, когда мы отмечали мой приз за лучшую женскую роль в «Красном поцелуе»… Почти двадцать лет назад… Смочила губы немецким шампанским.
– Может быть, вы переживаете сейчас возрождение из-за своей пересадки и отсюда такие существенные изменения. Ваше тело поправляется, разум пробуждается… На этом и остановимся, Шарлотта?