Чужой клад
Шрифт:
— Что ж, входите в дом, просим, — покоряясь правилам вежливости, пригласила Полина.
— Мы на минуту, право, никаких угощений нам ставить не надо, — замахала руками гостья, располагаясь поудобней в кресле. — Только перемолвимся с вами словом — так, по- соседски. Вы ведь были в отъезде и последних новостей, верно, не знаете.
— А что, есть важные новости? — небрежно поинтересовалась Полина.
— Да уж куда важнее, — покряхтывая, сообщил Иван Харлампиевич. — Вам, наверное, интересно будет узнать, что случилось в Худояровке.
Полина и Алексей, разом насторожившись, переглянулись.
— Конечно,
— Умер?.. — непроизвольно повторила Полина и снова посмотрела на Алексея, который весь напрягся и сжал подлокотники кресла так, что пальцы побелели.
— Умер, умер, отдал Богу душу, — подтвердила Воронкова. — А на похоронах Иллария грозилась отомстить за его смерть. Не знаю только кому, ведь дуэль-то была честная и рана не смертельная. Никто же не виноват, что у раненого началась горячка, такое бывает. Ну а после похорон вдова поручила стряпчему закончить дело с продажей имения, сама же уехала. Мы узнали подробности у бывшего худояровского ключника Терентия, который теперь живет в Косино, где у его родича постоялый двор. Терентия-то еще сам Киприан уволил, Иллария же перед отъездом прогнала и оставшихся слуг, ничего им не заплатила. Такая вот хитрая и жадная баба оказалась.
Вероятно, хозяева разочаровали гостей, потому что после первого невольного удивления уже никак не проявили интереса и не высказали своего отношения к ошеломительной новости. Воронковы продолжали на разные лады обсуждать нерядовое событие, а Полина и Алексей упорно молчали, всем своим видом давая понять, что не намерены поддерживать разговор.
Наконец Воронковы, видимо, догадались, что пора им оправдывать свое заявление, будто заехали «на минутку», и, явно раздосадованные, откланялись.
Оставшись вдвоем, Полина и Алексей некоторое время молчали; потом он, пройдясь из угла в угол, ударил кулаком по стене и глухим голосом пробормотал:
— Видит Бог, я не виноват в смерти Киприана.
— Никто тебя и не винит, — живо откликнулась Полина. — Это именно сам Бог его и покарал. А то, что Иллария грозится нам с тобой отомстить, — так это говорит лишь о ее природной злобе.
— Возможно, она сказала так от отчаяния. Видимо, их с Киприаном все же связывали какие-то чувства, а не просто корысть.
— Ты, кажется, готов ее пожалеть? — Полина подошла к Алексею, пытаясь поймать его взгляд, но он отвел глаза. — Может, это твои чувства к ней еще не угасли?
— Нет, Полина, ты меня не так поняла!
Он попытался взять ее за руку, но она резко повернулась и сделала несколько шагов в сторону.
— Вот что, Алексей. Я не собираюсь лезть к тебе в душу. Когда мы заключали наш союз, я сказала, что ты будешь свободен в своих чувствах и поступках. Если сейчас ты захочешь увидеться с Илларией, помочь ей, — я препятствовать не стану, хотя… хотя мне, может быть, будет больно.
И, побоявшись сказать что-то лишнее, невольно выдать свои сокровенные чувства, Полина
Перед ужином Алексей просмотрел почту, накопившуюся за время их отсутствия, и сообщил Полине:
— Есть одна неожиданность — объявился дядя Галактион. Вот, прислал письмо, что намерен приехать, поздравить меня с женитьбой и немного погостить. Уж не знаю, каким путем он обо мне узнал — может, все-таки одно из моих писем до него дошло. Интересно, с какими новостями приедет наш блудный родственник.
Стараясь казаться спокойной и делая вид, что уже забыла давешний разговор о Худоярских, Полина спросила:
— А скоро ли приедет твой дядя?
— Письмо пришло три дня назад, а он пишет, что отправил его перед своим отъездом, — значит, его прибытия можно ожидать в ближайшее время.
Полина вздохнула, подумав о том, что присутствие постороннего человека в доме будет ее стеснять и помешает уединенным беседам с мужем, к которым она так привыкла в охотничьем домике.
В этот вечер Полина отправилась спать раньше обычного и, когда в спальню вошел Алексей, притворилась спящей. Прильнув щекой к подушке и закрыв глаза, она чувствовала на себе его долгий и пристальный взгляд. Потом Алексей погасил свечу и лег рядом с Полиной, не потревожив ее ни словом, ни прикосновением. А она лежала, стараясь не шевелиться и даже глубоко не вздохнуть, чтобы не выдать своего притворства. Близость с мужем в эту ночь казалась ей невозможной.
Скоро Полина разобралась в природе своих чувств и поняла, что нестерпимая ревность терзает ей сердце и эти страдания прекратятся лишь тогда, когда любимый мужчина будет принадлежать ей не только телом, но и душой. Но, увы, их брак с самого начала был обозначен как союз двух друзей по несчастью. Да и можно ли ей в чем-то упрекать мужа, которому давеча она сама еще раз объявила, что он свободен?
Измученная этими переживаниями, Полина уснула уже далеко за полночь. Но перед тем как уснуть, решила, что утром улучит минуту уединения и обо всем начистоту поговорит с Алексеем. И дознается наконец, есть ли у нее надежда на его любовь или теперь до конца дней ей придется довольствоваться ущербным, призрачным счастьем: считаться женой Алексея, но не владеть его сердцем и в любую минуту быть готовой к разлуке с ним.
Однако то, что приходило в голову ночью, оказалось совсем не просто осуществить при свете дня. Утром Полина несколько раз порывалась начать разговор, но так и не нашла удобного случая. А сразу после завтрака к Алексею явился управляющий, чтобы доложить о делах в имении, и Полина, вздохнув, ушла в свою комнату.
Ей уже невмоготу было таить в себе обуревавшие ее чувства, хотелось с кем-то посоветоваться, излить душу, — но никому, кроме бабушки, она не могла довериться, — а впрочем, даже перед бабушкой ей было неловко. Помаявшись сомнениями, она все-таки решила ехать в Лучистое — тем более что Анастасия Михайловна, вероятно, давно волнуется, узнав о дуэли и смерти Киприана, но не имея никаких объяснений и известий от внучки. Полина уже собиралась надеть дорожное платье, как вдруг вошла горничная и объявила: