Эмбер Глоу: Око Бури
Шрифт:
Сердце, давно не ведавшее тревоги, приученное к постоянству неспешного ритма, заныло от позабытого чувства.
Она окинула взглядом высокие своды зала, украшенные изящной, но строгой резьбой, пастельные витражи стрельчатых окон, чья аскетичная геометрия причудливым образом сгущала в помещении естественный свет.
Свет… Тот же самый, что призрачным мерцанием вёл её в гибельных лабиринтах Иссота, что сиял на сиреневых волнах безмятежного Элестрена. Тот, что отверз ей очи, ослеплённые вражеским мороком в гроте Менауту,
Она не пришла бы сюда, не будь на то высшая воля – или милосердное позволение. Эта мысль развеяла тени сомнений в душе Эмбер.
– Ауроригу грозит опасность. Снова.
– Пока я вижу только одну.
В былые времена она закатила бы глаза и сжала кулаки, скрежеща зубами со сдавленным рыком, а ещё раньше и не попыталась бы сдерживать гнев. Но всё это осталось далеко позади: было решительно и бесповоротно отринуто вместе с прежней жизнью, привычками и именем.
– Я знаю, кейдор Огаро, вы всегда относились ко мне с подозрением, – Эмбер подбирала слова осторожно, опасаясь нечаянной иронии, – и не рассчитываю на снисхождение. Честно сказать, ваша взыскательность достойна уважения. Но обстоятельства требуют оставить личную неприязнь и судить беспристрастно… как и подобает миротворцам.
Хмурые брови Хранителя возмущённо вскинулись, в иссиня-чёрных глазах сверкнуло негодование. Но пришелица оставалась спокойна: её слова шли от сердца, а сердце было свободно от прежних обид. Недаром же столько лет взращивала она в себе смиренное всепрощение, стремясь достичь искренней любви ко всему сущему.
Эмбер продолжала, пока губы Хранителя оставались поджатыми:
– Простите, если чем-то задела вас, но времени действительно мало. Мне открылось грядущее, и оно таит страшную беду. Я расскажу всё, что знаю, и в ваших интересах поверить мне…
Огаро недобро сощурился.
– ...учитывая подобный опыт в прошлом.
Вопреки опасениям, Верховный Хранитель не разразился упрёками, а медленно приблизился к Эмбер и в тягостном молчании долго сверлил её антрацитово-суровым взглядом. Наконец он заговорил, и тихий голос его полнился не гневом, но горечью:
– Будь добра, сними капюшон, посмотри мне в глаза и скажи, что Виград Сорли погиб не от твоей руки.
3
Бледно-розовый вереск на геометрически правильных мраморных клумбах источал аромат тихой печали, и за сенью серебристых ветвей, сплетающих над каменистыми тропами кружевные арки, виднелось безрадостно-туманное небо. Строгость линий и форм аккуратно подстриженного сада, что раскинулся позади дворца, не нарушала, а подчёркивала гармонию природы, выражая идею умеренности и равновесия.
Но равновесие Эмбер поколебалось самым прискорбным образом, и казалось, что весь окружающий мир, чуткий к малейшим волнениям мира внутреннего, затаился в опасливом ожидании.
Виград Сорли привёл её к миротворцам во время последней Бури. Он поверил ей без колебаний, однажды и навсегда – и вера его была твёрже камня, куда твёрже, чем её собственная. Всегда и во всех он стремился разглядеть светлые побуждения души и оправдать недостатки. И никогда не терял надежды.
Бесстрастный, но неравнодушный, непоколебимый в своих убеждениях и принимающий других такими, какие они есть, Виг являл собой образ истинного миротворца. Образ, исстари прославляемый в древних легендах Аурорига и всех просвещённых миров вплоть до самых туманных окраин.
Виг… никогда не был для Эмбер ни другом, ни наставником, ни даже хорошим приятелем. И всё же в целой Вселенной она не знала никого более близкого. Кроме, может быть…
– Беместа! – задумавшись, она не услышала шагов, и знакомый голос поразил внезапностью.
– Тью… ди!.
У Эмбер перехватило дыхание, когда её без предупреждения сгребли в охапку и стиснули в богатырских объятиях.
– Тьюди, постой! Ты мне все кости переломаешь…
С трудом высвободившись из крепкой хватки, Эмбер наконец рассмотрела верзилу. Зелёный фартук поверх серой робы, простецкие сапоги по колено, мозолистые натруженные руки. Черты немного огрубели, но в остальном это был такой же ребёнок, большой мускулистый ребёнок с кротким взором круглых васильковых глаз и длинной чёрной кудрявой шевелюрой.
– Беместа! Сколько лет прошло! Это и вправду ты? Или я снова вижу сон? Нет, сны не бывают такими костлявыми.
Эмбер невольно улыбнулась. Тюдюаль Балдвинус, которого насмешливые языки величали Болванусом, из-за скудных способностей к рациональному познанию навсегда остался доралихом, то есть миротворцем-учеником. Определённый в юности на должность садовника, все эти годы он исправно исполнял свои обязанности, скромные и нехитрые только с виду, и всецело довольствовался этой участью. Сама доброта и простота, по-детски чистая, не омрачённая губительным ядом житейских страстей, не отягощённая бременем суетных знаний.
Нет, он вовсе не был глупцом. Он, как и Виг, был в душе истинным миротворцем. Ведь, чтобы быть миротворцем, нужно прежде всего хранить мир внутри себя.
Правда, в отличие от остальных, у Тьюди не было иного выбора.
– Тьюди, я говорила тебе, я не беместа. Во-первых, ранг беместы давно упразднён, во-вторых, я не миротворец и никогда им не была. А в-третьих… Ну, ты же помнишь, бемест в Чертоге не жалуют. Всуе не поминают.
– Ну и что с того, что среди разрушителей было много бемест? И дормейды, и кейдоры были в их рядах. И доралихи даже. Что же теперь, считать наши звания бранными словами? – рассмеялся садовник. – Для меня беместа, как в древности, – это странствующий миротворец.