Эоловы арфы
Шрифт:
Леви знает и о предприятии Кинкеля.
– Гервега и Кинкеля, пожалуй, можно понять и в какой-то мере даже извинить, - старался быть рассудительным Маркс, - потому что оба они поэты, буйные головы, любители красивых безумств, что с них взять, но вы-то, господин Леви, юрист! У вас, казалось бы, должны преобладать трезвость, учет всех pro et contra.
– Что же нам остается - только сидеть и наблюдать?
– словно для того, чтобы укор был особенно наглядным, Леви удрученно и растерянно опустил руки.
– Я действительно сижу - сижу все дни напролет в Британском музее, но это не значит,
– Маркс гневно шагал по комнате и лишь изредка взглядывал на сидящего Леви.
– Обращаться к рабочему без строго научной идеи и положительного учения равносильно пустой и бесчестной игре в проповедники, при которой, с одной стороны, полагается вдохновенный пророк, - он ткнул пальцем в сторону Леви, - а с другой - допускаются только ослы, слушающие его разинув рот, - и опять он ткнул пальцем в сторону Леви.
– Значит, - криво усмехнулся гость, - надо полагаться только на распространение научного революционного сознания?
– Вы напрасно усмехаетесь, - очень серьезно сказал Маркс, - сознание такая вещь, которую мир должен, - он произнес последнее слово с нажимом, должен приобрести себе, хочется этого или нет. А люди без положительной доктрины ничего не могут сделать, да ничего и не сделали до сих пор, кроме шума, вредных вспышек и гибели самого дела, за которое они боролись.
– Возможно, - непонятно о чем сказал Леви, - но в данном случае, господин Маркс, уже поздно рассуждать. Подготовка к восстанию развернулась...
– Ничего не поздно, пока восстание не началось. Вы завтра же поедете в Германию и передадите своим единомышленникам мою точку зрения - мое решительное требование прекратить всякую подготовку к подарочному восстанию? Ясно?
Леви помолчал, что-то взвешивая, потом негромко, упрямо ответил:
– И все-таки я думаю, что выступление уже вряд ли удастся предотвратить. Рабочие встретили с энтузиазмом мысль о восстании. И они твердо уверены, что вы, Энгельс и все ваши друзья немедленно поспешите к ним, так как мы, конечно, будем сильно нуждаться в политических и военных руководителях.
– Разумеется, если восстание вспыхнет, - Маркс потряс перед собой вытянутыми руками, как бы взвешивая тяжесть возможных событий, - мы сочтем своим долгом явиться к рейнским рабочим, но я сильно опасаюсь, что при ваших весьма упрощенных планах вас четырежды успеют уничтожить прежде даже, чем мы сможем покинуть Англию.
– Так что же нам делать?
– Что вам делать в Германии, я уже сказал, - не скрывая гнева и презрения, ответил Маркс.
– А сейчас садитесь сюда и напишите мне обязательство, что вы прекратите всякую подготовку к восстанию, - властным жестом он указал, куда надо сесть.
Леви послушно пересел за стол и написал требуемое. Маркс взял бумагу, внимательно прочитал, положил в стол.
– Твердо запомните, - жестко сказал он, - если до меня дойдут сведения о подготовке к восстанию - а я располагаю немалыми связями с Рейнской провинцией, - то я выступлю в прессе и,
Леви вяло, опустошенно встал из-за стола, поклонился и вышел.
Маркс тяжело опустился в кресло...
Через несколько минут вошла Женни.
– Ты слышала, о чем мы тут беседовали с этим господином?
– Я слышала только начало. Это было занятно.
– Дальше пошло еще интересней, - мрачно проговорил Маркс.
– Он, видишь ли, разочаровался в Лассале, а так как без идола такие люди жить не могут, то он избрал новым идолом меня. Это вечный тип людей. В области философии они поочередно делают идолами то Платона, то Аристотеля, то Гегеля...
Астроном Кирхер пригласил как-то одного иезуитского профессора посмотреть в телескоп, чтобы убедиться в пятнах на Солнце. Знаешь, что тот ему ответил? "Бесполезно, сын мой. Я два раза читал Аристотеля: с начала до конца, и я не обнаружил у него никакого намека на пятна на Солнце. А следовательно, таких пятен и нет".
И вот теперь такие люди добрались до меня. Но у современного идолопоклонника, в отличие от его духовных прародителей, оказывается, есть потребность не только молиться на идола и проверять по нему пятна на солнце, но и приносить ему жертвы, в данном случае это было названо "сделать подарок". И ты знаешь, какой презент он собирался преподнести мне ко дню рождения? Вооруженное восстание в Изерлоне и Золингене!
– Господи!
– у Женни расширились глаза.
– Гекатомба! Как в какой-то древней деспотии, как свирепому божеству или кровавому тирану... Невозможно поверить!
– Я бы и не поверил, если бы собственными глазами не видел этого господина и собственными ушами не слышал его речей.
– Ты его выгнал?
– Женни с ее тонким чутьем к смешному, очевидно, уже нашла в случившемся какую-то и комическую сторону.
– Конечно.
– Напрасно! Ты дал маху! Надо было ему вежливо сказать, что такие подарки ты не принимаешь, а вот, мол, если бы к дню твоего ангела организовали ограбление Лондонского банка...
– Женни, ты можешь шутить?
– Что же, и мне надо сделаться такой мрачной, как ты, от бредовой болтовни этого сумасшедшего? Нет, я бы непременно потребовала от него в доказательство преданности и верности ограбить английский банк, если не сейчас, то хотя бы к твоему пятидесятилетию. Но лучше, конечно, сейчас. Как бы нам это пригодилось!
– Видишь ли, - Маркс уже слушал жену невнимательно, - страшно то, что еще так много людей даже среди искренне мнящих себя революционерами, борцами за социализм, для которых все очень просто. Им хочется отсидеться вдали от революционной борьбы - они сочиняют удобную теорию; им вздумалось учинить революцию - они собирают за границей добровольческий легион вторжения или добиваются на это дело займа в два миллиона долларов; им просто в подарок обожествленному идолу поднести даже восстание! Если мы создадим социалистический рабочий Интернационал, то я уверен, эти люди захотят одному его конгрессу подарить забастовку, другому - восстание, третьему - вторжение в страну, которая покажется им недостаточно революционной, и так далее. Им все просто!