Газета Завтра 340 (23 2000)
Шрифт:
— Я простой крестьянин, — залепетал в ответ сдавшийся, — я не воюю против правительства.
— Почему в крови? Ранен? — не смягчался Балакин.
— Бомба разорвала жену, от нее ничего не осталось, только кровь... — и чеченец вдруг начал плакать, стыдясь своего плача и стараясь улыбаться белозубым ртом, и речь его от такой душевной работы выходила медленной.
Балакин не знал, что спросить дальше. Все молчали. Дикие голуби снова сели на крышу дома и заворковали. Авиационный посредник чуть в стороне шепнул шефу артиллерии
— Все брешет. Никакой он не крестьянин. Глянь, какое у него лицо нежное, — как с иконы.
— Черт их тут разберет, — вздохнул артиллерийский начальник.
Постников хмыкнул, кривя бледные губы.
— Все нормально, товарищ подполковник, — у шефа артиллерии забегали глаза, — через минутку начнем. — И он схватил телефонную трубку.
Балакин долго еще смотрел на него, потом оглянулся на Постникова. "Переглядываются они, — думал зло, — политики хреновы... гуманисты... Тут своих беречь надо, а не чужих считать..." И, обернувшись опять к Горскому, отчеканил:
— Работать так, чтоб пехота свободно могла войти в поселок. А что вы умеете — землю поковыряли, каблуками щелкнули, и капец — цели, мол, подавлены. А мы потом "двухсотых" в Моздок вывозим!
Высоким голосом запел снаряд, вздрогнул от удара поселок, и прозрачный железный огонь слизал кривое деревце, торчавшее возле крайнего сарая, густо побитого оспой пулеметных очередей.
Из поселка побежали люди. Женщины волокли за собой детей, мужчины — тюки и сумки. Председатель мысленно возблагодарил Аллаха за то, что тот услышал молитвы и внушил сельчанам мудрость. Особист тут же побежал с крыши вниз, чтобы организовать работу фильтропункта и отсеять боевиков, которые могли попытаться выйти, смешавшись с мирными жителями. И над всеми ними летели равнодушные снаряды, прессованным воздухом разгоняя птиц. Горский огня не прекращал.
— Ну-ка, соедини меня с пехотой, — сказал Балакин усатому красавцу-связисту, — хватит ей загорать.
...Через три часа постоянно сидевший на связи Балакин наконец услышал то, что хотел. Командир пехотинцев доложил, что окружили в доме остатки банды, и Шамиль, кажись, там.
— "Кажись" или точно там?! — прорывался сквозь треск эфира Балакин.
— Что — Шамиля взяли? — сухо поинтересовался Постников.
— Пока нет, — сдержанно ответил Балакин.
— Ну что ж, я поеду туда, — как бы размышляя вслух, испросил разрешения замначпо у Балакина. И получалось, что он первым из штабных ринулся в бой, да еще со своими агитаторами, а вот он, Балакин, торчит без пользы на КП, пока пехота истекает кровью, выцарапывая из норы Шамиля — гордость боевиков.
Выдержав паузу и заручившись молчаливым согласием Балакина, замначпо живо спустился с крыши и пошел к своему бронетранспортеру. А Балакин, уязвленный инициативой замначпо, стал лихорадочно думать, как взять реванш, чтобы не просто поехать к окруженному дому вслед за Постниковым, а... И кажется, придумал:
— Как там дела? — сдерживая волнение, спросил глава местной власти. И сухое его тело напряглось под серым пиджаком.
—
— Наши люди слабо обучены, — увернулся чеченец, — они слабо обучены, к тому же часто чувствуют недоверие к себе.
Балакин продолжать разговор не стал. Он вдруг вспомнил о пленном. И в голове возник план...
— Где этот человек? — спросил Балакин у вернувшегося особиста.
— Это родственник Шамиля, — спокойно, уважая себя, ответил особист, — мы хотим с ним поработать.
— Приведите его ко мне, — медленно и твердо гнул свое Балакин, — у меня люди гибнут в бою. Пусть дорогу показывает. Он поселок знает наверняка.
тревожно улыбавшегосЯ пленного Балакин посадил в бронетранспортер комендантской роты, сам сел рядом с водителем и рванул к окруженному дому, где изредка постреливали. Бой продолжался только здесь. Вокруг шумно дышали раненые коровы, стонали приваленные стенами овцы да выли женщины в подвалах. Поселок вонял сгоревшей взрывчаткой. На мертвых боевиках, валявшихся тут и там на улицах, медленно оседала взбаламученная бомбами пыль.
Бронетранспортер Балакина тормознул возле дома, подпираемого мокрыми спинами уставших пехотинцев. Шамиль сдаваться не хотел. Он укрылся в доме с несколькими оставшимися в живых людьми и выставил в окна пулеметы.
— Можно, конечно, подогнать танк и разнести эту халабуду вдребезги, — докладывал обстановку раскрасневшийся от беготни по кишлаку комбат.
— Нет, этот вариант не подходит, — закрутил головой Балакин. — Тут же Шамиль! Его вторую войну никто взять не может. Его живым надо брать.
— Живых только в кино берут, — рискнул вольничать комбат.
Балакин задумался, глядя в пролом на глинобитный, цвета засохшей горчицы, нестарый дом посреди двора с окнами во всех четырех стенах. По ушам надрывно били усиленные аппаратурой призывы к боевикам сдаваться. И Балакин не выдержал. Подойдя к агитационному бронетранспортеру с задраенными люками, нетерпеливо постучал по броне. Показалась голова замначпо. Серые глаза Постникова уставились на Балакина в ожидании чего-нибудь военно-опасного. Но тот, шумно подышав, почти спокойно произнес:
— Эти твои агитаторы, ей-Богу, только мешают. Я тебя прошу... — и ушел к комбату додумывать план пленения Шамиля. Постников недовольно выбрался из бронетранспортера и стал ходить взад-вперед среди сидящей на земле равнодушной к победе пехоты.
— Как думаешь, гранатометы у него есть? — спросил Балакин у комбата.
— Не видели. Вроде, нет.
— Тогда делаем так: бомбить до основания хату не будем, подгоним пару танков вплотную к дому, к окнам, чтобы закрыть его пулеметам сектор обстрела, и под прикрытием брони оцепим дом. Много народу туда не гони. Человек десяти вот так хватит, — чиркнул себя рукой по горлу Балакин и добавил. — Я тоже пойду... Что-то охота мне самому этого Шамиля взять.