Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
— А я и не боюсь. Отвечать будем хлебом…
Не будь Русаков секретарем парторганизации, ни за что бы не уступил Чапай (так прозывали на селе председателя — не то за крутой характер, не то просто за имя-отчество). А тут все же сдался.
— Ладно, приглашу Староверова, послушаю. Да только не очень-то мне нравится твой Кузьма. Норовист.
— Да, с гонором. Может в правление и не прийти.
— Не послать ли машину за ним? — съязвил Чернышев.
Но Староверов пришел в правление и без машины.
— Вызывал, председатель?
— Вызывал.
Староверов приосанился, покашлял.
— За зыбинским оврагом, — солидно начал он, — завсегда сеяли позже. Завсегда после того, как везде отсеемся. Земля там другая, отходит медленно…
— Да что ты говоришь, жарища какая, пар от земли… — развел руками председатель.
«Вишь ты как хитришь! — подивился Чапаю Староверов. — Будто хуже знаешь, чем я». И продолжал настаивать на особых свойствах зыбинского клина.
Решили подождать сеять. А когда узнал об этом Волнов (а случилось это почему-то скоро), то даже побелел:
— Опять отсебятину городишь? — спросил он, вызвав агронома.
— Петр Степанович, — с иронией сказал Русаков, — насколько мне помнится, мартовский Пленум дал возможность каждому агроному самому решать подобные деликатные вопросы.
На лице Волнова зазмеилась усмешка.
— Смотри ты какой смелый! Что ж, думаешь, если свобода действия тебе дана, то и ответственности никакой?.. Смотри, брат… — с угрозой закончил он.
А потом был звонок из райкома…
— Ты чего там сроки не выдерживаешь? — спросил Батов. — Надо считаться с товарищами из района…
…Пшеница обступила со всех сторон и, высокая, ядреная, покачивалась широкими волнами. Выпала роса, и запах хлеба сделался резче.
— Ну вот и пришел твой день, — вслух сказал сам себе Сергей. И опять вспомнил Волнова…
Неожиданно справа, почти рядом, низко стелясь над землей, полем быстро промчался ястреб, и пораженный Сергей увидел маленького светло-серого пушистого котенка, с боку на бок переваливавшегося по пашне.
— В какую даль на гибель отнесли.
И Сергей, протянув руки, позвал котенка. Тот испуганно поднял мордочку с белым пятнышком на лбу и таращил слезящиеся глазенки.
«Не погибать же ему здесь», — подумал Русаков, держа на руках маленький пушистый комочек, доверчиво лизавший Шершавую ладонь агронома.
Ему припомнился из далекого детства случай. Сосед дядя Миша, держа на ладони медную мелочь и ногой подталкивая корзинку со слепыми котятами, весело подзадоривал их, деревенских пацанов:
— А ну, братва, кто ловчее?..
Котят надо было утопить в Хопре, и ребята наперебой набивались дяде Мише. Проходивший мимо отец, увидев в этой компании Сергея, отстегнув солдатский ремень, пригрозил:
— А ну марш домой, и чтобы духа твоего не было…
Слепые сморщенные котята тыкались мордочками в корзинку, еще не познав белого света, а веселый дядя Миша, озорно бряцая мелочью в горсти, подмигивая одним поблескивающим глазом — другой
Русаков снял кепку и посадил в нее котенка. Мягкая предвечерняя трава покрылась скользкой росой. Пшеничный запах усилился. Взметнулся перепел, расплескав пшеничное море, совсем близко пискнул какой-то зверек.
23
Это было напастью: каждый день с утра начиналась духота, воздух, напоенный влагой, на солнце походил на кисею, сотканную из маленьких крапинок радуги. Парило. А к вечеру собирался дождь, погромыхивал гром. К дождю стали привыкать. И всякий раз после дождя над Хопром коромыслом нависала дуга; Марья Русакова ее называла «лебедушкой»: «Опять в небе-то наша лебедушка, смотри, какая разнаряженная, да как высоко забралась!.. Уж как не ко времени…»
…Сергей был на дальних полях. Идя по жнивью, время от времени ногой переворачивал валки. Пшеница во многих местах стала прорастать. Еще бы, много влаги и жарко. Агроном вчера сказал об этом Чернышеву. Тот выругался, в чей адрес — не понять. Не в адрес же небесной канцелярии!
Чернышев за эти дни осунулся. Во всегдашнем своем поношенном сером пиджаке, в белой рубашке с пожелтевшим по краям воротом, и галстуке, выгоревшем, какого-то неопределенного цвета, мотавшемся на шее, как веревка, — он был скорее похож на бригадира из захудалого колхоза, чем на председателя. Из машины почти не вылезал. Совсем замотал шофера. Не успеет тот приехать, помыть машину, а председатель уже торопит — давай, давай, не мешкай!
Да, резала погода… Чернышев с надеждой глядел на закат. Искал добрые приметы. Но толку было мало.
— Можно сразу — и косить, и молотить… — заикнулся как-то Егор Егорыч Мартьянов.
— А влажность? А кондиция? Да и никто не разрешит, — хмуро отозвался Чернышев. Он не забыл еще, как в прошлом однажды за нарушение раздельной уборки чуть не поплатился партбилетом.
— Да, тут не очень против попрешь, — резонно заключил находившийся здесь Маркелов и навалился на Мокея: — Это ты, старый, со своей бабой там пустыми ведрами грохочешь, все колдуешь? Вот он и льет, как из трубы, все в одно место. Как тебя, грешника, мать сыра земля носит!
Маркелову страсть как хочется «завести» Мокея. Но тот отмалчивается, сердито ковыляя, уходит от Маркелова подальше, что-то шепча себе под нос…
Над полями висит нежная пелена. Говорят, что это мельчайшие частицы воды, испарение. Земля, напоенная доотвалу, не жалея отдает свою влагу…
— Дочка, Сергей Павлович, у меня к земле приросла, — говорил Егор Мартьянов Русакову. — Ей век здесь куковать бухгалтером. А вот сынка надо в городе пристраивать. Пятнадцать годков. Ты не мог бы помочь? Мы и с отцом твоим дружбу водили, да и с тобой работаем вроде бы слаженно — не слышал я нареканий от тебя. Ну, как, Сергей Павлович? Учился ты в городе, у тебя, наверное, там и связи остались?..