Грязные игры
Шрифт:
На платформе заканчивалось расставание. Люди торопливо целовались. В некоторых купе уже на ночь устраивались. Два потных кавказца заталкивали в тамбур последние мешки с московскими покупками. От вагона-ресторана отвалил пустой дребезжащий кар.
Мирзоев оказался на месте - у единственного в составе спального вагона. Седлецкий несколько мгновений наблюдал за напарником. Модный костюм сидит мешком, а спина все равно прямая. Сразу видно - бывший вояка. По легенде Мирзоев был прапорщиком ВДВ. Уволился из армии и теперь служит охранником у предпринимателя.
– Билеты не потерял?
– Обижаешь, босс...
– повернулся Мирзоев.
– Ну, Алексей Дмитриевич! Вы просто Бельмондо... Наша проводница сразу западет.
– Уже познакомился? Вот пусть она на тебя и западает. Чемоданчик прихвати - обслужи хозяина.
Через полчаса, когда поезд вырвался в гулкую тьму подмосковных перелесков, они накрыли стол.
Уютно было в чистом купе, казавшемся просторным без верхних полок. Мирзоев достал грузинский коньяк, порезал лимон, вскрыл банку красной икры. А Седдецкий вывалил пирожки и палку салями.
– Теща сказала - пирожки нельзя держать в пакете. Упреют.
– С чем?
– принюхался Мирзоев.
– С печенкой и луком. Тогда не упреют. Не успеют.
За окном мелькали дальние огни. Изредка с шумом проносился встречный поезд - цепь освещенных стекол и застывшие под светом, словно в стопкадре, фигуры. Тоненько дребезжал безработный подстаканник.
– Меня жена раскрыла, - вздохнул Седлецкий, когда бутылка наполовину опустела.
– Она меня вычислила, Турсун. Столько лет за нос водил... Даже когда в Афгане работал.
– Мне хорошо, - откликнулся Мирзоев.
– У меня никого нет.
– Что ж тут хорошего!
– буркнул Седдецкий.
И они долго молчали, рассеянно глядя в темное окно.
– Мама была, - сказал наконец Мирзоев.
– Нестарая еще - шестьдесят два... А меня в рейде потеряли. Ну, сообщили: смертью храбрых. Она и умерла. С тоски, думаю. Я даже на похороны не успел. Сестра давно замужем, почти не видимся.
– Пора уходить из конторы, - задумчиво сказал Седлецкий.
– Жены испугался?
– С женой разберемся. Она-то поймет. О другом думаю в последнее время, Турсун... Я в Иране начинал. Потом - Афган. Потом дома стал работать - в Шаоне, в Закавказье. Теперь мы с тобой едем, брат, на российский юг. На российский уже!
Сегодня - Ставрополь. А завтра? Ростов? Это ж моя родина! А послезавтра? Где явки будем закладывать? В Серпухове?
– Мне все равно, - медленно сказал Мирзоев.
– Могу и в Серпухове работать. Хороший город, зеленый. Тихий, главное...
– А мне не все равно! Вот мы едем... Сделаем работу - наши нынешние воеводы усидят. Сберегут свои драгоценные задницы. Кого спасать собираемся, Турсун? Может, с помощью Ткачева нормальные мужики к рулю придут?
– Не надейся, - сказал Мирзоев.
– Какой же ты наивный... А еще профессор! Нет их больше, нормальных мужиков. Ткачев - первая сволочь. Он и поможет встать к рулю, как ты изящно выразился, такой же точно сволочи. И вообще, я на политические
Седлецкий плеснул коньяка, усмехнулся:
– За нас с вами и за хрен с ними, брат! Мой обратный поезд давно, к сожалению, ушел.
Тут очень вовремя появилась проводница - разбитная блондинка в тесноватой для ее пышных форм ф о р м е и принесла два стакана крепчайшего чая, хоть его на железных дорогах перестали давать даже разбавленный донельзя.
– Как заказывали, мущщины!
– застреляла глазками.
И коньячку махнула, не упорствуя в добродетели, и бутерброд с икоркой навернула, и пирожкам с печенкой честь воздала. И ногу на ногу закинула отработанным движением, радушно демонстрируя круглые молочные колени. Мирзоев, однако, дал ей понять, что вопрос о коленях они поднимут несколько позже, и проводница с сожалением вернулась к исполнению основных обязанностей.
– Чувствую, придется мне ночевать в одиночестве, - подмигнул Седлецкий напарнику.
– Не волнуйся, Алексей Дмитриевич, - отмахнулся Мирзоев.
– Я таких не уважаю - кто в полной боеготовности. Съест и косточки не выплюнет.
Очень целеустремленная бабенка... Впрочем, впереди почти двое суток. Разберемся.
– Только не женись, умоляю!
– Не женюсь, - твердо пообещал Мирзоев.
– Нищету плодить... В моем возрасте пора о внуках думать, а не о детях. Вот пойду на пенсию, усыновлю кого-нибудь.
– Кстати, я паренька присмотрел, - сказал Седлецкий.
– У меня учится. Серьезный, умный.
Спортсмен...
– Сирота?
– Почему сирота?
– А почему ты о нем вспомнил?
– Да так... На тебя похож. И тоже таджик.
– А я не таджик, - засмеялся Мирзоев.
– У меня мать - касимовская татарка. Считай, русская.
Сестра в Рязани живет. Я живых таджиков после разведшколы увидел, когда поехал в Душанбе на стажировку от Управления.
– Ты про это не рассказывал, - удивился Седлецкий.
– А ты и не спрашивал. И времени, Алексеи Дмитриевич, дорогой, не было у гас ни хрена на задушевные беседы. Мы же с тобой встречаемся, если надо кому-нибудь голову оторвать.
– Да уж...
– вздохнул Седлецкий.
– Ну а какже твой папаня на город Касимов набрел?
– Набрел... В двадцать шестом или в двадцать седьмом году храбрые буденновцы вырезали в Гарме басмаческий кишлак. Впрочем, там все кишлаки почему-то были басмаческие. И не только в Гарме.
Ну вот... Кишлак вырезали, а моего отца, пастушонка-сироту, пожалели. Проявили, так понимаю, классовую сознательность. Далее все как обычно детдом, школа, рабфак... Стал отец строителем. Мотался вроде меня по всей стране. И женился нечаянно тоже в моем возрасте, после войны. А по-татарски я до сих пор знаю только, как поздороваться да попрощаться. Фарси в разведшколе выучил. Ну какой я таджик? А если не в паспорт смотреть, а в морду, то какой я, извини, русский?