Империя «попаданца». «Победой прославлено имя твое!»
Шрифт:
Больше штофа очищенной водки на душу русскую пришлось – и поорали, и силушкой мерились, и под балалайку в пляс пускались. И песни дружно пели – тягучие, как полярная ночь. И милые российские просторы, запах сена и трели соловья на секунду, как всем показалось, появились и здесь. Хорошо погуляли, славно…
А сегодня был отходняк – с бочонка вылили остатки водки, как раз хватило всем для опохмелки. И все, ни-ни – Орловы погулять умели и любили, но дело и дисциплину блюли аки церберы, у них не забалуешься.
Потому прибывшие, помывшись вчера с дороги в баньке, отдыхали да входили
Жители острога такими пустяками не занимались – у каждого своя скво имелась. Можно и больше завести, баб и девок хватало, но только батюшка блуд пресекал резко и, хуже того, венчаться заставлял. С бывшим епископом, сосланным вместе с гвардейцами сюда, последние не пререкались, хотя под венец шли неохотно.
Но воленс-ноленс – петербуржский снобизм давно выветрился из голов, спесь слетела пожухшим осенним листом. Так что приходилось вскоре ожидать законных деток – Орловы сами настаивали на заключении смешанных браков, дабы еще крепче привязать присягнувших алеутов.
Сейчас острожники занимались важнейшим делом – они отъедались настряпанными пирогами, что пекли туземки всю ночь под надзором единственной русской казачки, прибывшей сюда из далекого Якутска.
На пять получилась сдоба – тут тебе и расстегаи с начинкой из лосося, свежего и соленого, пироги с сохатиной, маленькие пирожки с дичиной, картошкой, прожаренной в луке печенью и морковью, с подрумяненной хрустящей корочкой в шкворчащем на сковороде жире. Исходивший от блюда запах был таков, что заставлял поглощать их в неимоверных количествах. Требовали еще и добавки – про вкус овощей поселяне давно забыли…
– Так что за сон, Алеша? – Григорий лениво поковырялся пальцем в блюде с тремя пирожками и выбрал наудачу один. Откусил половину и чуть не заурчал довольным котом – начинка была с обжаренным луком.
– Будто я вместе с казненным князем Барятинским, Пассеком и другими гвардейцами сидим с Петром Федоровичем в комнате. Закусываем, выпиваем – стол накрыт обильно. Лето, окно открыто – благодать. Я в окошко-то и выглянул – вроде Ропшинский дворец то был, брате…
Григорий непроизвольно вздрогнул – Ропшу называла княгиня Дашкова ему раньше. И чуял он тогда, что неспроста такая многозначительная оговорка с ее стороны. Ох, неспроста!
Алехан осекся, вытер рукавом вспотевший лоб, замялся в нерешительности. Григорий с удивлением посмотрел на брата – тот сам не походил на себя, ведь никогда еще не мямлил.
– Не Петр Федорович это был…
– А кто? – воззрился старший брат в изумлении.
– А т о т, голштинец, крикливый и вертлявый. Глазенки так и бегают, ручки трясутся. Дух покойного деда, великого императора, не впитавший, так я мыслю…
Алехан непроизвольно оглянулся – мало ли кто к разговору прислушивается. Но нет, все были сильно заняты жевательным процессом. Да и гул от разговоров стоял такой, что их беседу и расслышать вряд ли кто мог. Но на всякий случай Алексей Орлов приглушил голос чуть ли не до шепота.
– Тут он сцепился
– И что? – Григорий наклонился за столом, чуть ли не коснувшись носом раскрасневшегося лица брата.
– Князь и кинулся с вилкой в руке, а сзади Пассек навалился. Ну, тут и я решил в этом деле поучаствовать, схватил его за шею!
Алехан затряс могучей ладонью, лицо исказила гримаса, где отвращения было больше, чем наслаждения.
– И что? Придушил? – Григорий усмехнулся.
– Като не дала. Откуда она появилась, я так и не понял. Закричала. Тут мы и остановились. А потом дед его появился, высокий, с кошачьими усиками, а с ним Меншиков, бугай тоже изрядный. Князь как их увидал – завизжал так, что уши чуть не оглохли насмерть. Император Петр Алексеевич его сграбастал и в окно вышвырнул – а там темнота полная, день разом окончился, навалилась глухая ночь.
– Ни хрена себе?! – только и сказал Григорий, забыв про не доеденный им пирожок.
– Князь разом и сгинул, только вой долго доносился, будто его на сковороду раскаленную посадили.
– А ты, брат?
– А что я? Отвозили нас пинками, все ребра пересчитали. А потом Петр Алексеевич пальцем пригрозил, смотрите, мол, у меня, не балуйте больше. А Меншиков и добавил – служите верно царю Петру Федоровичу, а то второй раз мы вам все напрочь поотрываем и к князю отправим. Я чуть не помер от страха, хорошо, что сон это был…
– А дальше?
– А все, братец, на том сон закончился, а я полотенце извел, холодный пот вытираючи. До сих пор трясет. И почему именно в Ропше дело-то было? Никак не пойму…
– Катька Дашкова мыслила после ареста увезти Петра Федоровича туда с гвардейцами, среди которых написала тебя, князя, Пасека, Бредихина и других. По оговорке ее понял, что там вы должны были убить его в пьяной драке. Прямо так она не сказала, но мысль такая, ее потаенное желание вроде прозвучало яснее ясного.
– Угу, – только и отозвался Алехан, взял пирог размером с половину полешка и одним махом откусил чуть ли не треть, кое-как запихав в рот.
– Судьба против нас была, брат, – глухо сказал Григорий. – Но одно мы сделали – наш император другим стал, теперь пользу принесет державе Российской немалую. А мы здесь – целы и здоровы, свободны. О нас не забывают, да и мы сами не в праздности пребываем. Так, брате, все, что ни делается, – к лучшему. Уберег Господь нас от греха тяжкого!
Гречиничи
– Ваше императорское величество! К вам генерал-поручик Суворов!
В освещенный одинокой свечой походный шатер чуть ли не вприпрыжку зашел маленький вихрастый генерал с дрожащим хохолком на голове. Хотя маленький не то слово – для него, прежнего, да, а вот для Петра Федоровича нет – тот был вровень ростом.
– Что турки, Александр Васильевич? – Этот вопрос настолько тревожил Петра, что тот не ложился еще спать, хотя сон буквально одолевал его, заставлял слипаться глаза.