Избранное
Шрифт:
И затем, как говорит Авиценна, должны быть устроены [особые] организации, чтобы люди могли оказывать друг другу взаимную помощь и защиту, и чтобы они могли совместно выступить против врагов закона и вести с ними войну. А если другие государства и царства обладают хорошим устройством и законами, то к ним не следует относиться враждебно, разве что настанут времена, когда должен будет существовать только один закон, установления которого, поскольку они являются наилучшими, должно будет распространить по всему миру. И сими словами указывают на христианский закон. А если среди граждан будут несогласные с законом, то их сперва надо будет попытаться исправить и образумить; а если они этого не пожелают, казнить.
Глава II
И последнее, что здесь требуется — это чтобы Законодатель определил себе наследника. И, согласно Авиценне,
И на этом заканчивается изложение основ второй части вместе с выводами из этих основ. И под этой частью подразумевается гражданское право, ныне используемое латинянами, что очевидно из основ этой части. И ясно, что латиняне переняли право и законы у греков, а именно, из книг Аристотеля и его преемника Теофраста, помимо законов двенадцати таблиц, которые ранее были списаны с законов Солона Афинского.
Раздел III
Глава I
Третья часть моральной и гражданской науки повествует о нравах отдельной личности самой по себе, чтобы в каждом имелась красота благонравия и было оставлено уродство порока — ради будущего счастья и страха перед вечным наказанием. И ясно, что это должна быть третья часть, поскольку очевидно, что та часть, которая повествует о Божественном культе, является первой, как уже разъяснено. А общественное благо предуготовляет благо частное, как Аристотель говорит в I книге Метафизики. Но предшествующая часть трактует об общественном благе, а эта — о благе частном. В самом деле, любовь есть высшая добродетель, и она направлена на общественное благо, и ей сопутствуют мир и справедливость — добродетели, превосходящие нравы отдельных лиц. Ибо человек есть общественное животное, и это — его собственный признак, как говорит Авиценна в V книге О душе, и человек не живет один, как неразумное животное, которому в своей жизни достаточно себя самого. И потому законы, которые упорядочивают отношение человека к ближнему — наиболее важны.
И, согласно Аристотелю и Аверроэсу в X книге Метафизики, отшельник, который не является частью общества, но предоставлен сам себе, ни добр, ни зол. И Туллий в книге Об обязанностях приводит слова Платона, говоря: «Прекрасно пишет Платон, что нам по природе не предназначено быть одним. Уже в самом начале своей жизни мы частично связаны с родиной, а частично — с друзьями»… И сам Туллий в V книге Академик говорит: «Ничто не является более прекрасным, нежели разделение полезного [с другими]. В самом деле, человек от рождения наделен общественным и гражданским чувством, которое греки называют гражданским (politicon)»… Поэтому надлежит, чтобы вторая основная часть моральной философии трактовала, как предписано, об общих законах, а третья должна быть посвящена жизни [каждого человека] и красоте [добродетелей], которым должен следовать любой. И это истинно сообразно порядку достоинства природы и безусловно, хотя Аристотель и не придерживается такого способа [изложения моральной философии] в своих книгах, поскольку идет путем исследования, и соответственно, [начинает] с того, что наиболее очевидно для нас, а не с того, что [более очевидно] по природе. Но так как мы уже со всей достоверностью доказали (основываясь на [сочинениях] Аристотеля и других), что того требует специфика данной науки, то мы можем сочетать ее части в соответствии с порядком, которого требует достоинство природы.
И здесь философы говорят [много] удивительного о добродетелях и пороках, так что любой христианин может постыдиться когда мы понимаем, что неверные обладали столь тонкими [познаниями] в добродетелях, а мы представляемся постыдно отпадающими от славы добродетелей.
Глава II
Итак, Аристотель показывает в I книге Этики, что добродетель бывает двоякой: одна, согласно ему, обитает в чувственной части души, насколько она подчиняется разуму, а вторая — в разуме, повелевающем частями чувственной души, и управляющем ими таким образом, чтобы они подчинялись его власти. И такого рода добродетели называются моральными и порождаемыми привычкой, поскольку люди обретают благонравие тогда, когда оно входит в привычку. И во II книге Этики он учит, что таковых добродетелей двенадцать и трактует о них в IV книге, и называет их «серединами», поскольку любая из них является серединой между двумя пороками, противоположными друг другу. Ибо одна крайность есть нехватка [того, что необходимо] для добродетели, а другая — избыточна [по сравнению с добродетелью]. Таковое имеет место, например, в случае скупости, которая есть нехватка щедрости, и расточительности, которая есть избыток щедрости. В самом деле, щедрый дает только то, что должен дать, скупой не дает ничего или мало, а расточительный раздает все. И то же касается других пороков, которые являются крайностями по отношению к другим добродетелям…
И всяким благом человека, притом единственным в этой жизни, [философы] считают добродетель. Этому учит Сенека в книге О блаженной жизни повсеместно, и [то же можно найти] в любом месте V книги Тускуланских бесед Туллия. И он же в книге О парадоксах клятвенно заверяет, что никто никогда не достигнет блага иначе, как с помощью добродетели. И это подтверждает авторитетное высказывание одного из семи мудрецов, которого во время бегства всех сограждан, спасавшихся от войска противника, спросили: «Почему не берешь с собой свое имущество как другие?», — на что он ответил: «Все свое ношу с собой», — он считал своей только добродетель. И это был Биант Приенский, как учит Валерий Максим в IV книге. И Сенека в книге К Серену, [отвечая на вопрос] почему мудрецу не грозит ни несправедливость, ни бесчестие, привел [историю] о философе Стильпоне, который, будучи спрошенный тираном, который захватил его родной город и присвоил себе все имущество граждан, лишился ли он чего-нибудь, ответил: «Ничего, ведь все мое со мною», — показав себя не только непобежденным, но и не претерпевшим ущерба, ибо он обладал истинными благами, которые нельзя отобрать силой. А то, что рассматривалось [другими] как уничтоженное и разграбленное, он не считал своим, но дарами судьбы, подвластными ее прихоти.
Добродетель также — источник жизни человека. Сенека говорит в I книге Писем, что человек умирает раньше, чем начинает жить, имея в виду тех, кои погрязли в грехе и грешат до своей естественной смерти…
Кроме того, все философы считали, что слава добродетели своей удивительной красотой должна привлекать всякого, ибо как великолепно говорит Туллий в книге Об обязанностях, добродетель притягивает нас своей силой и привлекает своим достоинством. Также Апулей в III книге Обучении Платона утверждает, что добродетель есть красота души. И Туллий в IV книге Тускуланских бесед говорит, что «как в случае тела имеет место соответствующая форма членов вкупе с некоей приятностью цветов, которую называют красотой, так и в душе соразмерность и неизменность в суждениях и мнениях вкупе с некоей стойкостью и постоянством, следующих за добродетелью или самой добродетели предшествующих, называется красотой». И Апулей называет добродетель не только красотой души, но и ее здоровьем и силой. То же думает и Цицерон, что очевидно из многих мест II, III, IV и V книг Тускуланских бесед.
De ira: "Nihil est tam difficile et arduum quod non humana mens vincat et in familiaritatem perducat assidua meditatio"…
И хотя невозможно или трудно тому, кто в течении длительного времени закосневал в своих старых нравах, обратиться к добродетелям, как говорит Аристотель в конце Этики, Сенека, тем не менее, говорит во II книге О гневе: «Нет ничего столь трудного и тяжелого, что человеческий ум не смог бы победить и что упорное размышление не смогло бы соделать привычным»…