Измена мужа. После
Шрифт:
За окном уже смеркается, и мне надо торопиться, чтобы успеть забрать Маришку с танцев.
– Они тебе понравились? – не унимается муж, следуя за мной по пятам.
Раньше я бы непременно ответила «да». Солгала бы и глазом не моргнула. Ну какая нормальная жена, признается благоверному, что его романтический подвиг не произвел на нее должного впечатления? Но теперь наша с Димой супружеская связь носит исключительно номинальный характер, а значит, я впервые за долгое время могу озвучить то, что думаю на самом деле.
– Если честно,
– Как это не любишь? – он недоверчиво усмехается. – Все женщины без ума от роз!
Я ничего не отвечаю, продолжая свой путь, а Дима никак не отстает:
– А-а-а… Я, кажется, понял, в чем дело, – цокает языком. – Ты мне мстишь. Говоришь, что тебе не нравятся розы, чтобы меня уколоть, верно?
Господи. Ну какой же он самонадеянный!
– Нет, – резко притормаживаю и смотрю ему в глаза. – Я так говорю, потому что мне правда не нравятся розы. Это банально и прокатывает только тогда, когда у женщины нет собственного вкуса. А еще они очень быстро вянут, – Дима порывается возразить, но я не даю ему вставить и слова. – Я люблю гипсофилы. Как по мне, это самые красивые цветы на свете. И ты бы должен это знать, ведь мы прожили вместе шестнадцать лет. Но ты не знаешь, и это очень о многом говорит.
Развернувшись на каблуках, я снова шествую к выходу, а неугомонный Дима снова пристраивается рядом.
– Гипсофилы? – повторяет недоуменно. – Это такие мелкие цветочки?
– Именно.
– Алин, они ж на полевые похожи…
– А что плохого в полевых цветах? – толкаю дверь и выхожу свежий воздух. – Они недостаточно роскошны? Не подходят для пускания пыли в глаза?
Почему-то я не сомневаюсь, что своей Ясмине Дима тоже дарил розы. И она была в полном восторге от них. Ведь они дорогие и такие же красные, как ее хищный рот.
– Нет, просто…
– Ладно, Дим, неважно. Мне некогда обсуждать цветы, – снова его перебиваю. – За Маринкой надо ехать, у нее танцы через сорок минут заканчиваются.
Спускаюсь по лестнице, и муж какого-то черта тоже сбегает по ступенькам.
– Алин, давай поговорим? Пожалуйста.
– Говорили уже! Много раз говорили! Ничего нового мы друг другу не скажем.
– Алин, я прошу. Я многое осознал за эти недели… Мне правда есть, что тебе сказать.
– Дим, ну серьезно! – всплескиваю руками. – Ты хочешь, чтобы я за Мариной опоздала? Чтобы она одна в холле сидела?
Сажусь в машину и тянусь за ремнем безопасности. Вздрагиваю оттого, что пассажирская дверь вдруг отворяется. А через секунду на соседнее сидение плюхается муж.
– Ты издеваешься? – хлопаю ресницами. – Зачем ты сюда сел? Я уезжаю!
– Я не уйду, пока мы не поговорим, – твердо произносит Дима. – На телефонные звонки ты не отвечаешь, когда я приезжаю к тебе, все время прячешься за детьми. Тебя одну вообще не выловишь! А мне нужно, чтобы ты меня выслушала.
Закатываю глаза и испускаю который по счету
– У тебя две минуты, – отвечаю обреченно.
Дима взволнованно сглатывает. Вижу, как на этом движении выразительно дергается его кадык.
– Алин, когда ты уже вернешься? – спрашивает наконец. – Мне плохо без тебя и детей… Дом такой пустой и тихий.
– Никогда. Если ты хочешь поговорить исключительно о моем возвращении, то, думаю, нам лучше не тратить время попусту.
– Да хватит уже! – неожиданно взрывается он. – Сними эту маску стервы! Она тебе не идет!
– А какая маска мне идет?! – взвиваюсь я, ударяя ладонями по рулю. – Обманутой дурехи жены, которую муж ни во что не ставит?!
Впервые в жизни я кричу на Диму. Не просто повышаю голос, а по-настоящему кричу. Раньше я никогда себе подобного не позволяла. Просто не считала это возможным. А теперь вот голос как-то резко прорезался.
– Алин, – он делает паузу и трет переносицу. – Ну зачем ты так?..
– Ну как так, Дим? Как так?! Ты меня предал, унизил, по твоей вине я потеряла ребенка! Неужели ты думаешь, что такое забывается?
– Я не прошу сегодня же это забыть, – с жаром возражает он. – Я понимаю, что тебе требуется время. Но мне нужна надежда, хотя бы призрачный шанс на то, что однажды все изменится… Что ты сможешь меня простить…
Его ладони находят мои пальцы и сжимают их в порыве острого раскаяния.
– Я дебил! – продолжает он. – Ты даже не представляешь, как я себя корю за случившееся! Не понимаю, как я мог все просрать… Ведь мы с тобой были счастливы, Алин! Ты замечательная! Родная, любимая, самая хорошая! Мне очень тоскливо без тебя… Будто солнце в жизни погасло, понимаешь? Будто смысла больше нет.
Скольжу по нему изучающим взглядом и вдруг замечаю косые заломы на рубашке. При мне такого никогда не было.
– Тебе Ясмина рубашки гладит? – уточняю едко.
– Нет, – поджимает губы. – С Ясминой покончено. Я сам себе их глажу.
– Хреново получается, – подмечаю откровенно.
– Я знаю, – он усмехается. – Без тебя у меня вообще все хреново.
Повисает тишина. Дима перебирает мои пальцы, а я смотрю в окно. В душе завывает вьюга, а грудь разрывается от противоречий. Я ведь знаю, как поступить. Правильный ответ лежит на поверхности. Но какого-то черта «правильно» совсем не согласуется с «хочется». Глупое сердце просит совсем иного.
– Я люблю тебя, Алин, – Дима придвигается чуть ближе. – Возвращайся домой. Я все ради тебя сделаю. Стану идеальным мужем.
– Вряд ли у тебя это получится, – прячу боль за иронией.
– Дай мне шанс! Просто дай мне шанс доказать тебе обратное!
– Дим, я…
– Алин, пожалуйста. Ломать – не строить, сама знаешь. Конечно, мы можем развестись и зажить отдельными жизнями, но хочешь ли ты этого на самом деле? – он улыбается и заводит выбившуюся прядь волос мне за ухо. – Скажи, родная, ты все еще любишь меня?