Киевские ведьмы. Выстрел в Опере
Шрифт:
— Значит, и Булгаков — слепой? — нашлась Чуб.
— Он не мог быть слепым! Он — великий писатель! И он — не сатанист! И Мир — тоже! Он был сатанистом при жизни, а это не считается!
— Дарья!!! — гавкнула Катя.
— Да молчу я, молчу…
— Бумага, которую Мир выкрал у журналиста, лежала в кармане женщины, бросившейся под трамвай, — сказала разведчица. — То есть, это Мир говорил, что она практически бросилась — он видел. А еще он видел, как она переводила через площадь девочку. Девочка выжила. Возможно, Катя, — обратила она взгляд на «предположительно
— Возможно. — Кате осточертело предполагать. — Прабабушка погибла во время первой мировой, документов тоже не сохранилось. — В руках у правнучки оказался мобильный, бывший по совместительству мини-компьютером. — Скажи еще раз, как называлась газета?
— «Киевское слово».
Катерина набрала слова «Киев. «Киевское слово». Трамвай» и запустила программу «поиск».
— «Первый раз киевский трамвай был упомянут в романе Куприна «Яма», действие которого происходит в Киеве», — прочла она секунду спустя. — «Куприн работал журналистом в газетах «Киевское слово», «Киевлянин», «Жизнь и искусство». В 1894 в чине поручика вышел в отставку и приехал в Киев. До 1901 года жил в Украине, преимущественно в Киеве». «В Киеве Куприн пережил первую несчастную любовь». «В Киеве Куприн стал профессиональным писателем».
— Куприн, Ахматова, Булгаков, — хмыкнула Чуб. — Какое-то литературное дело! Сплошные писатели и поэты. Ведьмы и колдуны!
Маша встала с дивана.
Все, кто приезжал в Киев, точно попадали в один и тот же капкан — переживали несчастную любовь и начинали писать: стихи, рассказы, картины.
«Остается узнать, что Куприн написал здесь что-то о демоне, дьяволе или колдовстве…
А ведь написал! — дернула она головой. — Я не читала. Я читала у Петровского!»
— Добавить в поиск «Куприна»? — Катя заклацала кнопочками. — «Киев. Трамвай. Куприн». Что мы имеем?
— А Куприн был прикольный. — Даша имела о нем личное мнение. — Он летал на воздушном шаре. И поднимался на аэроплане с Заикиным. Чуть не разбился.
Маша поднялась на цыпочки.
Неужели, тот, кого Красавицкий назвал «нашим Толстым» был Куприным?
Куприн приехал в Киев в 1894. Как раз тогда, когда они были там…
— «По Александровской улице, — воспроизвела Катя новую находку в инете, — сверху, бежал трамвай, выбрасывая из-под колес трескучие снопы фиолетовых искр. Описав кривую, он уже приближался к углу Бульварной. Какая-то пожилая дама, ведя за руку девочку лет шести, переходила через Александровскую улицу…»
— Не фига себе! — Чуб плюхнулась на освобожденный Машей диван. — Это же…
— «…дама, вздев руки вверх, обернулась и рванулась к ребенку. В этот момент трамвай налетел на нее».
Катя замолчала, ошалевая.
— Повесть Куприна «Звезда Соломона», — сказала Маша.
— Что-то у нас трамваи плодятся и размножаются. Как кошки. Уже целое депо! — впечатлилась Чуб. — Но этот хоть точно наш — Александровский.
— Это один и тот же трамвай, — сказала Маша мертвенным голосом. — Я читала у Мирона Петровского, очень давно… Не важно.
— Могу еще один трамвай нам подбросить. Для коллекции! — внесла свою лепту Чуб. — Гумилевский!
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо
Мертвы головы подают.
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь в ящике скользком, на самом дне.
— Мертвые головы, — отчеркнула важное Даша. — Типа головы Берлиоза, которую отрезал трамвай. Гумилеву ж тоже отрезало голову революцией! «Красные» расстреляли его. Ну, как вам?
— Катя, — сказала Маша, никак не отреагировав на «Заблудившийся трамвай» Гумилева. — Бумага, о которой я говорила, в моем ридикюле. Возьми ее. И прочти. Лучше вслух.
Дображанская подняла дамскую сумку-мешочек, брошенную Машей в одно из кресел. Развязала, нашла сложенный вчетверо лист.
И стены круглой комнаты Башни услышали:
На острове Кияне, на море Окияне стоит дуб-стародуб. На том дубе-стародубе лежит кровать тесовая. На той кровати лежит перина пуховая. На той перине лежат змея-Катерина и две сестры ее…— Что это? — спросила Катя.
— Заговор.
— Вижу, что заговор. Но… ты думаешь, он про меня? — Катин голос дрогнул.
— Когда я читала его, я так и подумала, — повинилась Маша, коря себя за то, что азарт разведчицы Прошлого сыграл с ней дурную шутку, заставив забыть первую заповедь историка: внимательно изучать каждый документ! — А потом я забыла о нем. Не сопоставила одно с другим! Но если твоя прапрабабушка попала под трамвай, как Берлиоз. Если это была твоя прапрабабушка… Ей отрезало голову.
— Так, — объявила Катя, — мы едем на кладбище!
— На кладбище? — выхлопнула Чуб. — Может, не стоит туда торопится?
— Тетя Тата нарисовала мне план. Бесплатно. Я знаю, как найти нашу семейную могилу. На памятниках всегда пишут год смерти.
Глава двенадцатая, в которой Маша предлагает всем покончить с собой
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон…
Перед тем как поместится в авто, владелица сети супермаркетов выжила оттуда шофера, обронив, к нечаянной радости оного: «На сегодня свободен»…
Чтоб, умостившись за руль, усадив Машу рядом с собой приступить к, режущим горло вопросам, несовместимым с присутствием слепых:
— Понятно, что говорить еще рано. Но, если это была моя прапрабабушка, которой, принадлежала камея с моим профилем, как, по-твоему, что это все может значить?
Дображанская сдвинулась с места, вместе с машиной.