Корпорация
Шрифт:
В кабинет к Пупкову заглянул растерянная секретарша.
— Телефонограмму только что приняла, Валерий Иванович…
Тот поднял брови:
— Что за?… От кого? А ну…
Корявеньким ученическим почерком на листе было написано:
«Сергей Малышев прибывает в Снежный 28 июля в 10 часов московского времени для встречи с забастовочным комитетом. Просьба собрать забастком к 10:30 в конференц-зале Дворца культуры. Секретариат Президента „Росинтербанка“.
От сердца отлегло. Прибывает, значит. Неясно, правда, почему Малышев, какое он имеет касательство к снежнинским
И, довольно улыбаясь, Пупков отдал приказ собирать людей.
… В тесноватый зал Дворца культуры Малышев ворвался, как Петр Первый: долговязый, стремительный, в парусившем пиджаке. В руке то ли трость, то ли жезл императорский. Прямо по Пушкину: Его глаза Сверкают. Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен. Он весь — как божия гроза.
Какие-то люди поспешали за ним — он не обращал на них внимания. Остановился. Повел этими своими сверкающими глазами. Скривился — до того не понравились набыченные лица собравшихся.
Еще в самолете продумал речь — жесткую, убедительную, аргументированную. Но, вглядевшись в забастовщиков, понял — речь пройдет мимо ушей. Не услышат, потому что слушать не настроены вовсе, а настроены на очередную подачку. Ну, будет вам подачка!…
Он оглянулся на низенький подиум, где за полированным столом президиума пылились ветхие драпировочки, а рядом — белая глянцевая доска, нелепо смотрящаяся в совковых декорациях.
Повинуясь мгновенному порыву, Малышев, не здороваясь, и не утруждая себя приветственным словом, метнулся к доске, «жезл» свой бросил на стол — и стало ясно, что никакой это не жезл, а в трубку скрученная бумага, тотчас с мягким шелестом и развернувшаяся. Выловил в ложбинке толстый маркер и вывел крупно на доске:
$ 1.000.000
Обернулся и пояснил злобно:
— Вот столько, по самым малым оценкам, компания потеряет от простоя одного плавильного цеха в течение суток. А вы, как мне помнится, недельной забастовкой грозите?
Следующую цифру начертал бестрепетной рукой:
$ 7.000.000
— Прямой убыток за семь дней.
Еще одна цифра:
+ $ 1.000.000
— Это неустойка за зафрахтованное судно, стоящее под погрузкой. На складе-то готовой продукции в запасе нет? Значит, судно будет ждать, а деньги будут идти…
+ $ 2.000.000
— Это стоимость электроэнергии, которая будет расходоваться вхолостую на поддержание простаивающих печей, на освещение и отопление всего заблокированного участка.
+ $ 20.000.000
— Оплата простаивающим не по своей вине коллективам.
+ $ 30.000.000
— Неустойка за срыв контрактов поставок. Прибавьте еще аренду пустующих складов в Роттердаме, падение цен на бирже, когда поступят первые партии металла после перерыва, налоги… Вот так, примерно:
+ $ 30.000.000
Подчеркнул размашисто (маркер истошно взвизгнул), и —
= $ 90.000.000.
С тихой яростью банкир обвел зал глазами. Ноздри точеного носа раздулись, челюсти сжались. А когда разжались, уронили тяжело и горько:
— И
Зал зароптал. Послышались реплики: «А нам какое дело?» и «Врет он все!», кто-то спросил: «А карбонарии — это что еще такое?», — но большинство присутствующих цифрой впечатлились.
— И цифра эта, — не повышая голос, но все же покрывая гул, продолжил Малышев, — равна, без малого, сумме, которую компания ежемесячно выдает своим работникам в качестве заработной платы. Одна неделя этих ваших сумасбродств оставит работников компании без зарплаты.
Притихшие было забастовщики оживились, загалдели в полный голос: «Нету у вас таких прав!», «Попробуйте только!» — и еще что-то в том же роде, но Малышев жестом заставил замолчать и разъяснил, как несмышленым детям:
— Зарплаты не будет не потому, что мы такие вредные. А потому, что свободных денег у предприятия нет. Отрывать из тех средств, которые отпущены на модернизацию? — он дернул бровью, — Не будем мы этого делать. Опыт показал — прожрать можно сколько угодно, а на стареющем оборудовании работать не только нерентабельно, но и опасно. Поэтому деньги, отпущенные на реконструкцию, никто трогать не позволит. Равно как и средства, предназначенные для выплаты налогов. Где еще прикажете брать?
— Займете! — крикнули из третьего ряда.
— Это у кого же? — прищурился Малышев, — И подо что?
— У себя и займете! — и в третьем ряду засмеялись в несколько голосов.
— Мой банк под такую аферу ни копейки не даст, — отрезал Малышев, — И никакой другой — тем более. Так что, можете бастовать. Но в понедельник во всех газетах будет написано: профсоюзные лидеры Снежнинской горной компании оставили стотысячный коллектив без зарплаты. А там посмотрим, что с вами этот самый стотысячный коллектив сделает. — и, не слушая гневных выкриков, Малышев вернулся к доске и маркером постучал по девяноста семи миллионам, — Вы гробите собственную компанию, по глупости и из упрямства подставляя под удар ее бизнес, ее репутацию. А знаете, почему?
— Потому что народ жалко, — зарычали снова из третьего ряда, — Наболело уже…
— Ерунду говоришь! — бросил Малышев непрошеному собеседнику, — Народ сидит, не дергается. Это вы тут… — даже слова подходящего не нашел, чтобы разом припечатать негодяев — так сердился, — Думаете, волю народную выражаете? Черта лысого! — банкир с трудом держался в границах лексических норм, — Волю вы, конечно, выражаете не свою. Но и не народную. А одного очень хитрого и жадного человека. Подставили вас, как дурачков!…
Он замолк, но замолк и зал. Слова про человека хитрого и жадного произвели впечатление: что-то новенькое собирался сообщить им холеный московский хлыщ. Что же?
Москвич тем временем взял со стола брошенный в запальчивости бумажный лист размером с небольшую театральную афишку, развернул и показал залу.
На фоне празднично-голубого неба и искрящейся зелени афишка изображала скромный, не более трех этажей, каменный замок с островерхими готическими крышами, шпилями и резными балкончиками.