Крутые белые парни
Шрифт:
Вот так бродил Лэймар по ночам, постоянно обдумывая эти непростые вещи, все глубже и глубже проникаясь титанической яростью. В одну из ночей разразилась сильная гроза, вспышки молний освещали мрачный пейзаж, но Лэймар не обращал на них никакого внимания. Он стоял без рубашки на обочине дороги, и удары грома отдавались во тьме, как разрывы гигантских артиллерийских снарядов. Вспыхивавшие молнии пронзительным светом придавали миру вокруг него острую, необычайно яркую рельефность; ясно был виден фермерский дом, отчетливо, на большое расстояние просматривалось шоссе, на горизонте четко вырисовывалась горная цепь Уичито. Но для Лэймара вспышки молний были вспышками выстрелов, а гром — их грохотом.
— Его надо показать
— Заткнись, Ричард, — ответила Рута Бет, невольно зажмурившись, когда после одной из вспышек молнии по стене кухни запрыгали особенно яркие и контрастные тени. — Папа страдает. Это истинное страдание. Ему нужно время, чтобы взять себя в руки.
— Ему нужен врач. Нельзя же потерять в перестрелке два пальца и не показаться врачу.
— Как мало ты знаешь, Ричард. Я слышала, что еще в пятьдесят четвертом году мой дядя случайно сунул руку в молотилку. Так ему оторвало всю кисть, а в округе не было тогда ни одного врача. Ему забинтовали руку, очень плотно забинтовали, а через несколько дней он был живой и веселый, и ничего ему не сделалось; человек, он, как сорняк — ему все нипочем. Это только в городах всякие хлюпики бегут к врачу, как только у них чуть-чуть потекло из носа.
— И долго он прожил после этого случая?
— Он умер через год от лихорадки. Но лихорадка была не от этого, она приключилась по другой причине.
— Рута Бет, я...
Дверь распахнулась от сильного удара; в кухню ворвался дождь. В этот же момент сверкнувшая молния, как в дешевом фильме, высветила на пороге фигуру Лэймара с искаженным яростью лицом; волосы на его голове были спутаны в невообразимом беспорядке, в глазах горел огонь безумия. Мышцы напряжены и покрыты струйками дождевой воды. На груди проглядывали контуры незаконченного льва.
— Ричард! — скомандовал он. — Я хочу, чтобы ты проявил свой талант художника, Я хочу, чтобы ты нарисовал мне картину. Мальчик, рисуй ее так, словно от этого зависит твоя жизнь. Я должен увидеть эту картину, иначе я умру, Ричард.
Ричард вытянулся перед Лэймаром.
— Я слушаю тебя, Лэймар. Скажи, что ты хочешь. Я смогу нарисовать эту картину. Я нарисую ее так же, как рисовал для тебя льва. Только скажи мне, что надо, и я сделаю.
— Ричард, я хочу видеть, как счастлив на небесах малютка Оделл. Он восседает там по правую руку от Господа. Он играет с кошкой, нет, с маленьким котенком. Над головой у него сияние. По другую руку от Господа — Иисус Христос. Он очень доволен, что его лучший друг Оделл присоединился к нему на небе.
— Д-да, — произнес Ричард, думая, что такая картина будет слишком трудноисполнимой для него с его скромным талантом.
— Но это еще не все. Это только то, что будет на небесах. Это будет на верху картины. Здесь, на земле, Ричард, здесь на земле ты нарисуешь поганого Бада Пьюти, как он поджаривается на костре. Ты понимаешь, что я имею в виду? Его сжигают на костре. В адском пламени горит его бренная плоть. Он истошно кричит и молит о пощаде. Но нет ему никакой пощады. Ты понял меня?
— Да, я понял, Лэймар. А ты? Ты будешь на этой картине?
— Да, мой мальчик. Я тот, кто поджег этот костер.
Ричард рисовал, словно охваченный лихорадкой. Он понимал, что картина эта — сплошной абсурд, но в какой-то степени задание удовлетворяло его. Он надеялся вырасти в глазах Лэймара и практически помочь ему. Хотя бы таким вот сумасшедшим способом.
Он пытался вспомнить подробности Сикстинской капеллы — он собирался рисовать извращенную пародию на нее — возвышенное и земное, награда и возмездие, двойственность всего сущего — классическая тема искусства Возрождения. Конечно, он не Микеланджело, но сомнительно, чтобы Лэймар когда-нибудь слышал о Микеланджело, поэтому Ричард рассчитывал, и не без основания, что его плагиат останется незамеченным и не
Ричардом владело необыкновенное чувство собственного раскрепощения. Его пальцы буквально летали над листом бумаги, рождая интересные линии, а каждая из них порождала другую, все вместе они сливались в беспорядок художественной свободы. Что бы Лэймар ни сделал с Ричардом или Ричарду, как бы ни называть его действия, важно было одно — он сумел освободить Ричарда от внутренних оков. Его сейчас совершенно не волновало, насколько соответствует «канонам» то, что он создает, он не испытывал внутреннего сопротивления и нежелания работать, с него слетел налет ложной «премудрости». Его работа была чистым проявлением потока его ид — или ид Лэймара.
Небеса на картине были представлены пурпурной вершиной горы, теряющейся в облаках. Наш всемилостивый Господь предстал в облике добродушного короля рокеров — папаши Кула, который небрежно развалился, как на святом престоле, на седле своего «харли дэвидсона». Сильные черты его лица излучали справедливость и благость, у левой стопы восседал его единственный сын — Иисус по кличке Дорожный Капитан, затянутый в блестящую кожу, его удлиненное аскетическое лицо казалось еще длиннее от того, что из-под платка свисал длинный конский хвост. На кем красовалась татуировка ИИСУС — ЭТО ЛЮБОВЬ. Лицо его также выражало благоволение и всепрощение. Здесь же находился малютка Оделл. Ричард, если можно так выразиться, разбудил мальчика; он исцелил его от заячьей губы и придал его глазам осмысленное и живое выражение. Он дал ему громадное мешковатое тело деревенского здоровяка и наградил красивыми мышцами штангиста среднего веса. Его рот больше не был крошечной щелью, спрятанной под чудовищным провалом в верхней челюсти, — теперь это были твердо очерченные и красноречивые уста. Теперь, когда у несчастного Оделла появились скуловые кости и носовая перегородка, его лицо приобрело одно свойство, которого Оделл был начисто лишен при жизни, — теперь его лицо излучало гордое человеческое достоинство. Ричард уже почти закончил фигуру Оделла, когда до него дошло, что он заново изобрел Лила Абнера Аль Каппа. Но это было в порядке вещей: как Абнеру, так и Оделлу были одинаково присущи какая-то домашность и босоногость.
Была почти полночь, когда он закончил набросок первой, верхней половины картины, но охватившая его лихорадка не позволила ему остановиться. Он был охвачен священным огнем творчества, такого огня он не чувствовал ни разу в своей прошлой жизни.
"Оу,— думал он, — мамочка, если бы ты могла увидеть это!"
Для Бада Пьюти он старался представить себе такую вечную и всепоглощающую боль, которая находилась бы за пределами человеческого понимания. Но как можно передать в плоском изображении все убожество пытаемого человека, окончательный и полный распад личности? Ричард постарался думать о жестокостях и представлять себе ее жертвы: образы убитых в этом самом доме стариков; этого показалось ему мало — он представил себе узников Освенцима — бесконечную череду костлявых трупов на желобах крематория; он вспомнил знаменитые фотографии всепожирающего пламени напалма во Вьетнаме; из этого пламени выбегает крошечная девочка, а ее мать и маленький братишка остаются гореть в рукотворной геенне; представил он себе тот кадр из фильма Запрудера, на котором разлетается на куски череп президента Кеннеди. Кусок черепа летит в воздухе, а за ним тянется тонкая сеть вещества мозга.